Я родилась пятидесятилетней...

Размер шрифта: - +

Читатель душ людских, скажи нам, что прочёл ты?

Читатель душ людских, скажи нам, что прочёл ты?
Страницы Юности? Поэмы Красоты?
— О, нет, затасканы, истёрты, тёмны, жёлты
В томах людской души несчётные листы.

Я долго их читал, и в разные наречья
Упорно проникал внимательной мечтой,
Всё думал в их строках нежданность подстеречь я,
Искал я тайны тайн за каждою чертой.

За днями странствия, усталый, истомлённый,
В книгохранилище случайное зайду,
Перед чужой душой встаю, как дух бессонный,
И укоризненно беседы с ней веду.

Зачем так бледны вы, несмелые стремленья?
Зачем так гордости в вас мало, сны людей?
Я иногда хочу, вам всем, уничтоженья,
Во имя свежести нетронутых полей.

 — «Читатель душ» Бальмонт (частично)


 

Белла


      Когда прозвенел звонок, я быстренько смахнула вещи в сумку и подмигнула подруге. Едва вышла за порог класса, увидела уже караулящего меня вампира. Подарила ему солнечную улыбку и вручила рюкзак в протянутую руку. Нет, как приятно эксплуатировать этого галантного типа! Даже совесть не просыпается!

      — Эдвард, мой испанский ещё не так хорош, чтобы обсуждать на нём медицину…

      Мне было неудобно признаваться ему в своей некомпетентности, от которой я почти отвыкла.

      — Я могу объяснять и переводить любое непонятное тебе слово, — поспешил заверить меня Каллен.

      Я покачала головой, понимая, что если разговор будет на эту тему, я и сама не смогу нормально объяснить свою мысль. Поэтому я предложила ему обсудить живопись. Тема богатая, а главное — может освещать любое явление в зависимости от объекта разговора. В своё время обожала посещать картинные галереи и музеи, а со Светой ещё и набралась художественных словечек.

      Эдвард посмотрел на меня пристальным взглядом и почему-то начал разговор с работ Рафаэля. Я думала, что он продолжит нашу тему загадок, которая мягко и ненавязчиво оплетала все сегодняшние разговоры, и приготовилась к обсуждению работ Леонардо да Винчи, но вампир сумел меня удивить. Чем его заинтриговала «небесная мимоидущая дева»* (да-да, та самая Сикстинская мадонна), мне было не совсем понятно, но его описание взрослого взгляда на юном лице заставило меня немного напрячься. Хотя нужно обладать очень богатой фантазией, чтобы сравнить меня с невинной Богоматерью. Особенно после того, как он, наверняка, подслушал наш разговор с Джессикой. Вспоминая это полотно, которое ни разу не видела в оригинале, я лично была согласна с нашим литературным критиком Виссарионом Григорьевичем Белинским, что эта «фигура строго классическая, и нисколько не романтическая».

      — Так может показаться лишь в первую минуту знакомства с картиной, Белла. Ты видишь босую девушку с голым младенцем на руках. В летящих одеждах она одновременно прижимает и отдаёт самое дорогое, что у неё есть, — голос Эдварда был тих, задумчив. — В её глазах и немой протест, и смирение с будущей потерей. Она готова открыть людям что-то новое, неизведанное, многими так и не понятое до конца. Она не гордится своей избранностью. Но и не ропщет. Идет босая по облакам, Белла, неся своего обречённого на муки ребёнка человечеству. Она смотрит в душу зрителя и читает её…

      Мы остановились возле кабинета испанского и смотрели в глаза друг другу. Хотя, наверное, Каллен смотрел не в мои глаза, слишком уж потрясённым, с почти робкой восторженностью, был его взгляд. Он видел перед собой саму веру Рафаэля.

      Но вот он опомнился, моргнул и улыбнулся мне:

      — Какие слова были тебе незнакомы, Белла?

      Я же молчала, думая о том, каково это — читать чужие души? Все души, без исключения, столько лет… Когда мы наедине с собой, разве стесняемся мы своих желаний, уверенные, что они останутся в тайне? Своих слов, промелькнувших в мыслях быстро, в сердцах, зная, что никогда они не сотрясут воздух, не будут озвучены вслух… Нет, не стесняемся. Мы привыкли к себе. А прожив годы, ещё и знаем себя как облупленных. Мы можем мельком корить себя в скупости, гордыне, зависти и других грехах, но если мы владеем собой, мы никогда не позволим обнажить свои чувства перед другими.

      Но дар Эдварда не оставил ему выбора. Он видел всех людей именно такими. Обнажёнными. Как он не стал другим? Циничным, ожесточённым? Просто сумасшедшим… Знать, чем руководствуются люди, о чём мечтает большинство, протягивая руку помощи, чего хочет мужчина, дающий клятвы женщине, знать причину стыдливого румянца кокетки, притворяющейся недотрогой, видеть всё это и молчать… Сохраняя разум себе и окружающим.

      Что прочла Мадонна в глазах этого мальчика-мужчины, когда протягивала в его сторону воплощение Истины? Смирение? Благородство? Мудрость тысячей жизней, прожитых не им, но впитанную совершенной памятью вампира?

      Я не знала.

      — Нет, Эдвард, я всё поняла. Спасибо… — я отвернулась от него, пряча в собственных глазах жалость к этому существу.

      Впервые я поняла, кем являлась Белла для этого вампира. Кажется, с ней он чувствовал себя нормальным, обычным человеком, без шума чужих голосов в голове. Пусть я считала её излишне восторженной и наивной девчонкой, но, может быть, именно отсутствие инстинкта самосохранения и тронуло сердце этого бессмертного существа? Рисковать собственной жизнью ради того, чтобы быть рядом с таким, как он, прощать, не вдаваясь в подробности, любить. Видеть в нём не хищника, способного прервать твою жизнь по щелчку пальцев, а рыцаря в сияющих доспехах? Старомодно, романтично… Но для той Беллы Свон вполне реально.

      А не повелась ли я сама на эту удочку, на эту помощь, манеры джентльмена? Недавно я хотела наградить Эдварда клизмой с раствором серебра, а теперь мы дружим… Да, мне откровенно плевать на его внешность, но галантные жесты, интересные разговоры, поступки… Располагают… Если бы я не знала о его сущности, я бы в него влюбилась?

      Если бы не помнила мужа…

      Но история не терпит сослагательного наклонения, так что бы было «если бы», я не предполагала. Но могу немного посочувствовать маленькой Свон, которая сначала, по незнанию, вляпалась в эту историю, а потом не опомнилась.

      Глупо спорить. Эдвард слишком выгодно отличался от серой массы подростков, которые не читали и половины обязательной школьной литературы. Но даже не в эрудиции дело. Они с Беллой не книжки обсуждали. Он был старше, опытнее, его прожитые годы хоть и невозможно было увидеть на лице, но во взгляде… Это чувствовалось. Пусть и не всегда. Я тоже умела притворяться ребёнком. Но проблема моих сверстников была не в этом. Они чувствовали себя взрослыми, хотя были, по сути, детьми. Сначала меня это удивляло, но потом я осознала, что это особенности менталитета.

      Всё дело в том, что американские дети учились зарабатывать рано. Продажа печенья и лимонада в младшей школе нас со Светой никогда не привлекала, так что в почётные скауты мы даже не заглядывали. У нас были куклы Таи, потом танцы, учитель музыки один на двоих, и дальше по списку… Мы не подрабатывали в кафе или мелких магазинах. Всего лишь раз, по доброте душевной, я осталась посидеть с ребёнком соседки в качестве няни. Между тем, подростки занимались этим повсеместно. Получив свой первый гонорар за собственный труд, ребёнок преисполнялся слепой уверенностью, что вот теперь-то он без родителей не пропадёт!

      Фигушки…

      По мне так — прежде, чем учить ребёнка зарабатывать на жизнь неквалифицированным трудом, родителям необходимо было объяснить чаду, сколько налогов и просто нервов нужно убить на работе, приносящей больше десяти долларов в час. Но мало какие родители этим утруждались, так что ракета с радужным названием «Да здравствует самостоятельность!» уже свербела где-то в районе крестца в молодых и наивных работниках, едва их первая копилка начинала позвякивать первыми центами.

      Эти дети, не найдя любимую профессию, не подготовившись к реальной взрослой жизни, но полные нереалистичных перспектив, отрывались от родительского гнезда, порой со скандалом, и если не падали сразу, то летели, как крокодилы в анекдоте — «низе́нько-низе́нько»… Ну, или высоко-высоко, но это уже история о хиппи и их травке…

      Я была не против подработок молодого поколения. Но я была категорически против ложной самоуверенности детей, которые либо кичились заслугами родителей, как своими, либо выставляли свои обязанности за подвиги.

      Я вздохнула, вспомнив друга детства, которого не видела уже несколько лет. Сын Билли, Джейкоб, был приятным исключением из правил. Рано потеряв мать, он стал настоящей поддержкой для отца. С самого детства парень знал, что станет механиком и работал, нет, пахал на эту мечту. Хороший мальчишка, взрослый не по годам.

      Если бы я не видела, как он в год стаскивал к моим ногам все свои игрушки и что-то восторженно лопотал, то встретив Джейкоба десятилетним, могла бы подумать, что в детское тело попала не я одна… Билли подшучивал над ним, говоря, что его маленький сын называл меня Девой-Ракушкой за непривычный цвет кожи и приносил свои машинки мне в качестве жертвоприношений. Джейк всегда очаровательно краснел при этом, хотя я и уверяла, что ничего подобного не помню, ведь мне было всего лишь четыре года…

      Врала, естественно. Я помнила даже ночные посиделки квилетов, на которые мне повезло попасть, когда мне не было и двух. В то лето случилась какая-то крупная заварушка в Сиэтле, и вся полиция штата стояла буквально на ушах. Папа решил отправить меня на несколько дней в резервацию, пока ситуация не уляжется.

      Билли без проблем согласился приютить меня, даже не предполагая, что хитропопая я сбегу из дома, едва услышав о секретных посиделках у костра. Никто не заметил в кустах ребёнка, которого недавно укладывали спать. Легенды же племени о хладных демонах лишь подтвердили мою уверенность, в какую невесёлую сказку мне довелось попасть, а упоминание Калленов заставило уже тогда начать набрасывать примерный план действий при встрече с вегетарианцами.

      Кстати, нужно съездить к ним, проверить Билли и будущего механика, есть у меня мечта сделать из моего ржавого танка конфетку… Можно собраться с папой на этих выходных.

      Вспоминая разговор о самостреле, я прокручивала в голове веселое детство в резервации, где мы бегали детьми играть в лесу в казаков-разбойников, играли в ножички, делали рогатки, трубочки, закапывали клад… Угадать, кто был заводилой и инициатором этих игр не составит труда… Джейкоб ещё и учился у отца делать фигурки из поленьев, но мои художественные таланты оставались такими же неутешительными и в резьбе по дереву.

      Стоит ли удивляться, что с моим послужным списком и тягой к экспериментам я не смогла найти интересующую меня компанию и на безрыбье завела дружбу с вампиром? Благодаря моим знаниям о его природе, разговор о романтике и не пойдёт, но что-то, похожее на совесть, ворчало, что своим переселением я лишила парня «Великой Любви». Поспорив сама с собой, что никого не убивала и тело не выбирала, я всё же решила, что торопить события и откровенно издеваться над парнем уже не буду.

      Читателю людских душ и так не повезло. Теперь на его голову свалилась маленькая я.

      Если захочет, я стану ему хорошим другом. Сегодняшний день показал, что смогу. Он даже не выглядит несчастным от своего одиночества в романтическом плане. Мне эти отношения тоже не нужны. Может быть, вот оно — идеальное решение, успокаивающее проснувшуюся совесть и не мешающее моим планам?

      Представив, сколько интересного и полезного можно наворотить с Калленами, изучив само явление вампиризма, я улыбнулась и посмотрела на часы. Скоро меня будет кормить вампир. Главное, чтоб не откармливать…

      Эту часть читать можно под замечательного, я бы сказала, гениального пианиста, совмещающего классику и современность HAVASI — Freedom (Drum & Piano)

 



Мария Веселая

Отредактировано: 17.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться