Я рядом

Глава 3

1945 г.

Ну, вот и всё почти. Ещё чуть-чуть и война закончится.

Александре четыре уже. Волосики посветлели, русые теперь, как у отца были. Не вернётся он. Зря Параскевия надежду лелеет, что сбежал, укрылся, что, может, пусть даже струсил, зато живой придёт. Не придёт, потому что не струсил он. И глаза у Сашеньки тоже отцовские, серые с голубым.

Закончилось детство её, давно уже. Потому что некогда матери с нею нянчиться. И сестре некогда. Потому и Сашенька всё делает, что может. И в огороде, и на дворе. И сама собою занята днями целыми или у Марии, которая ходить перестала, в доме сидит.

Саша сейчас на печь залезла, ещё тёплую. Мать утром растопила ещё, перед тем, как в колхоз идти. Там восстанавливают его теперь, и Паша работает. Надю с собой взяла - лишние руки, хоть детские, теперь очень нужны. И Ангел рядышком с Сашенькой. Смотрит на неё, улыбается. Чистый ребёнок и светлый. Радость его огромная. Не слышит она, как он говорит с нею. Не чувствует прикосновений. А его крылья всегда её обнимают, когда сидит девчушка вот так, спокойненько. Саша куклу пеленает, из дерева ей кто-то сделал, маленькую такую, неказистую. Но кукла эта – единственная у девочки, а значит, сокровище неимоверное. И девочка улыбнулась, то ли кукле своей, то ли внутрь себя. Как же любит он эти мгновения, когда улыбку её видит! Столько пережили, столько страдали, в холоде, голоде… Ничего, зато живы, зато улыбаться могут, таким вот куклам деревянным. Русая прядка волос на глаза упала, и Ангел рукой своей убрать её хотел. Забыл, как и много раз раньше, что не получится у него рукою. Подул легонько на личико детское, и Саша, дуновение уловив, сама ручонкой за ухо прядь убрала. Открыла личико, чтоб ему виднее. Снова Ангел улыбнулся.

Он Пашу с Надей ещё на краю села почувствовал. Домой возвращаются. Хоть и в колхозе Паша, да только толку от этого ещё не сильно много. Не ломятся закрома, потому что и колхоз – пустой. Но хоть что-то делать же надо! Весна уже, и на полях работу начинают. Сейчас тяжело и надежда вся на иногда завозимые в деревни и города продукты. Выдают всем на руки по граммам, по кусочкам. Но поля засеют, хоть как-то, и летом уже легче будет.

Скрипнула дверь старая, косая. У Нади температура. Её Паша в кровать уложила и к печи кинулась. Хоть воду согреть, кипятком напоить.

- Саша, - на дочку младшую Паша смотрит. Если б не Надя больная, не просила бы, ни за что бы Сашу не просила бы. Сама бы пошла, но Наденьке сильно плохо. А в доме – только хлеба несколько кусков. И вода. – Саша, в Боровичи масло привезли. Я не могу идти. Доченька, сбегаешь? Я тебе карточки дам, на троих нам возьми. Светло ещё, ты, если быстро, успеешь до темноты.

Побежала Александра, и Ангел с нею рядом. Девочка места эти хорошо знает. И знает, что если через лесок этот, то быстрее будет. Напрямик, не по дороге. Лесок-то узенький, минут за сорок можно вширь его перейти. Это там, назад - леса широкие, заблудиться можно. А этот нет, его Саша не боится. С Надей они вдвоём тут часто грибы искали и ягоды.

Вот и Боровичи, и машина огромная. Для неё, для девочки – гигант, а не машина. И людей толпа. Шум, толкотня. Нет очереди, все как попало стоят, руки тянут. Сашка –  юрк меж чьих-то ног, мелкая, ведь.

- Дяденька! Дяденька, дай ещё. – Это мальчишка из Боровичей. Видела его Саша уже. Рыжий, с веснушками. Один кусок уже держит, ещё просит.

- Не могу, малявка, прости! – седой мужчина отвечает. Он в кузове стоит и куски всем передаёт. По одному в руки. Кому большой кусок, кому поменьше – всё от карточек зависит. По сто грамм на человека.

И Саша тут же, ручонки свои тянет с карточками. Только ж кто её увидит за взрослыми? А надо, надо, чтоб увидели, иначе маменька плакать снова будет! И Наденьке, Наденьке, может, масло это поможет.

И он всё, что может, сейчас делает – чтоб расступились от его Сашеньки все хоть немного в сторону. И чтоб седой на неё взгляд свой опустил. Получилось. Седой к ней спрыгнул из кузова.

- Давай, - говорит, - свои карточки. Сколько вас?

- Трое: я, Наденька и мама. Из Жоведя мы.

Она говорит, а он проверяет, что в карточках записано.

- Что ж ты, милая, сюда-то сама бежала? Что ж мать послала тебя одну! Мы завтра и к вам заехали бы!

- Нельзя завтра! Наденьке сегодня нужно – заболела она.

А ручонки дрожат, и боится мелкая, что не дадут. Что карточки он взял уже у неё, а масло – не даст. И холодно ещё, от холода тоже дрожит. Седой её по головушке русой погладил, потрепал. И слёзы у него, войну прошедшего, от вида этой девчушки на глаза навернулись: «Про Наденьку думает, не про себя!» Жалкая такая, худая. Седой мужчина запрыгнул в кузов снова, товарищу своему карточки передал, а ей, девчушке, – кусок, за которым стояла, за которым бежала.

Александра кусок тот схватила и бегом домой, опять через лесок, чтоб быстрее. Чтоб масло не растаяло. От тепла рук её, замёрзших, не растаяло. Бежит, к груди его жмёт, а самой так есть хочется! Она утром только хлеба кусок с мамой съела, и с сестрой. А потом ждала их, оставшийся хлеб не трогала. Ждала, чтоб вместе они снова вечером ели. Терпела. Живот болел, а она терпела. А сейчас терпеть уже сил нет, так есть хочется. И веток не замечает, об которые спотыкается, потому что мысли все о куске этом. Упала, но его из рук не выронила. Смотрит на кусок, а в голове: «Не могу больше! Тут же и моя часть есть! Мама же не отругает, если я свою часть сейчас съем!»

Развернула бумагу и зубами в кусок этот вгрызлась. Противный он, горький, но Боже, вкусный какой же! Как же есть хочется! Совсем живот пустой! А после первого куска сложнее стало, не лезет, жирный, противный, потому что не масло это,  а маргарин. А только есть всё равно хочется. И пихает девочка его в себя, а он – обратно. А Саша – снова. «Хоть бы, - думает, - больше, чем можно, не съесть! Хоть бы не зацепить ту часть, что маменьке с Наденькой!» И жевать его пытается, а он не жуётся, комьями проходит по горлу, мерзкий.