Я сплю среди бабочек

Размер шрифта: - +

эпилог

                                                                               Эпилог

Наш самолет приземлился в аэропорту Грентли Адамс два часа назад, и мы с Алексом с рекордной скоростью прошли паспортный контроль, направляясь к пункту проката машин. Мне было все равно, на чем мы станем разъезжать по окрестностям Барбадоса, но Алекс хотел непременно что-нибудь ярко–желтое или в крайнем случае красное, а в итоге нам пришлось довольствоваться серой «тайотой», единственной машиной, приспособленной для перевозки инвалидов–колясочников.

Впрочем, сын быстро утешился райскими видами острова, предвкушая то неимоверное количество бабочек, которое он сможет здесь наблюдать, так сказать, в их естественной среде обитания. Но не бабочки стоят первым пунктом на повестке моего дня, и Алекс знает об этом... Поэтому после заселения в отель, я оставляю его в номере, а сам сажусь в видавшую виды «тайоту» и отправляюсь за шестнадцать километров от Бриджтауна в ботанический сад Андромеда, в котором, как мне удалось выведать у ее деда, Шарлотта работала последние три месяца.

Шарлотта...

Я не видел ее полгода, но с тем же успехом это могли быть и три-четыре и даже сто лет в целом – я так истосковался по ее теплой улыбке и смешинкам в глубине глаз, что сердце подчас буквально сбоило, стоило мне только дать волю воспоминаниям. Поэтому я старался делать это как можно реже, особенно после того, как Шарлотта съехала от нас, вернувшись в квартирку на Марктплатцштрассе, а ее дедушка, к слову, тоже съехавший вместе с ней, обосновался, правда, вовсе не в Ансбахе, как это можно было предположить, а в доме моей матери, что стало для меня, признаюсь честно, настоящим сюрпризом.

В тот момент, когда это открылось, я почувствовал себя настоящим болваном: неужели я мог просмотреть такое, неужели был настолько глуп? И только ли в этом проявилась моя неожиданно открывшаяся слепота, возможно, Шарлотта была права, называя меня бесчувственным чурбаном... Я почти был готов в это поверить.

Почти – верное слово...

После смерти Элеоноры я почти жил и почти любил... По крайней мере мне казалось, что я любил Франческу, все-таки мы прожили с ней два долгих года (а, может быть, именно потому они и показались мне долгими, что я не любил ее в должной мере), два года, когда казалось, вся моя жизнь – это налаженный часовой механизм, в котором не может и не должно случиться никакого неожиданного сбоя...

А потом случилась Шарлотта!

Она, подобно шаровой молнии, ворвалась в наш дом, в нашу размеренную, устоявшуюся жизнь и разнесла ее в щепки... пробралась под кожу, которая казалась достаточно загрубевшей, чтобы не реагировать на забавно вздернутый носик и каштановые волосы на милом девичьем лице с неизменной слегка смущенной полуулыбкой.

Шаровая молния по имени Шарлотта... Она ударила меня током при первом же рукопожатии, хотя, полагаю, была уверена, что сделал это именно я, а потом продолжала свои бесшабашные эскапады до тех самых пор, пока...

… Пока я не понял, что ее присутствие делает мой день ярче и радостнее.

Когда ко мне пришло осознание данного факта? Думаю, в тот самый момент, когда я привез ее в Ансбах в больницу к Йоханну и должен был оставить ее там одну, растерянную и перепуганную, повернуться спиной и уйти... а она вдруг бросилась мне на грудь, и я смог коснуться рукой ее хрупких спинных позвонков, ощущая от этого простого прикосновения небывалое прежде возбуждение и уханье крови прямо о свои барабанные перепонки. Это было оглушительно во всех смыслах!

Тогда же мне стало, действительно, страшно...

Страшно, поскольку это было слишком похоже на меня прежнего, на того самого Адриана, который несся по коридору школы с зажатой по мышкой папкой с учебными заданиями, чтобы только застать любимую в пустом кабинете... одну, краснеющую и заикающуюся, и сорвать краткий, запретный поцелуй с ее вожделенных губ.

Я больше не хотел ничего подобного... Никогда. Жизнь научила меня тому, что большая любовь требует от нас больших жертв, и я не чувствовал себя способным вновь подвергать свое сердце давно забытым треволнениям. Мне это было ни к чему...

… Дорога делает крутой поворот, и мне едва удается справиться с управлением – слишком глубоко я ушел в свои мысли. Так не пойдет... Нужно сконцентрироваться.

Итак, я на Барбадосе, еду в ботанический сад, в котором работает Шарлотта...

Йоханн никак не желал говорить мне, куда подевалась его внучка сразу же после сдачи выпускных экзаменов – однажды она просто пропала с квартирки на Маркплатцштрассе и больше не появилась там. Я знал об этом, ведь неоднократно проезжал мимо, и бывало мне везло увидеть ее выходящей или входящей в подъезд, а подчас только ее одинокий силуэт мелькал за светло-бежевой занавеской – но мне было достаточно и этого.

А потом ее просто не стало...

Ни еле слышного голоса в телефонной Алексовой трубке, ни темного силуэта в светлом проеме окна – ничего, кроме щемящего чувства одиночества и тоски. Я слишком хорошо знал это чувство: оно называлось утратой – я уже испытывал его однажды... когда умерла Элеонора.

Но как я могу чувствовать такое к этой рыжей девчушке с веснушками на носу? Это не укладывалось у меня в голове.

– Алекс, куда пропала твоя подруга? – не выдержал я однажды неизвестности, которая постоянно гложила меня, доводя до исступления. – Юлиан говорит...

– Пап, – прервал меня мой ребенок с самым серьезным видом, – Шарлотты больше нет.

– Что? – я почувствовал, как ослабели мои ноги, и рухнул на стул позади себя.



Евгения Бергер

Отредактировано: 16.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться