Я так хочу

Размер шрифта: - +

Глава 36

Интерес к разразившемуся скандалу держался и не угасал, хоть давно не подкреплялся новыми разоблачениями. Он питался собой, переваривался из издания в издание. Пестрили хлесткие заголовки. Соцветие громких имён, с которых в одночасье слетели маски добропорядочности, украшали первые полосы.

К состоянию Олсен потянулись руки. Газетчики раскопали подробности становления компании, но кроме намёков на подкуп чиновников и сомнительные махинации, не смогли предъявить ни одного стоящего обвинения, способного заинтересовать полицию. Тогда они вытащили с того света первую миссис Олсен и её сына. В скромной жизни сельского врача не оказалось ни семейных скандалов, ни алкогольной зависимости, ни проституции; Арон не баловался наркотиками, у него не было приводов и забеременевших подружек. В конце концов, из гроба вытянули самого Олсена и предъявили вместе с погибшей семьёй главными обвинителями. Подробности его жизни попали под лупу общественного интереса, истово выискивались тёмные пятна, скользкие моменты, слабости. Если таковых не обнаруживалось – дописывали.

Каждое новостное издание считало себя обязанным высказаться. Журналисты мусолили громкие фамилии, которым не посчастливилось засветиться на роскошных приёмах в Малибу. Каток огласки проехал по губернаторам и сенаторам, общественным деятелям, спортсменам и артистам, и отпечатался пятном на карьере каждого. Предвыборные компании двух политиков провалились.

С особой тщательностью выискивались детали и строились догадки связи – Олсен-Стренжерс. Она породила массу слухов. Абсурдные теории преподносились как инсайдерская информация. В грязи вывалили всех и вся, включая непосредственную зачинщицу скандала – вдову Олсен.

Лина смутно помнила дни этого месяца. Она не выходила из комнаты. Не умывалась. Не причёсывалась. Часами лежала на холодном полу. Не могла перебраться в кровать. Всё вокруг принадлежало ему. Всё – оплачено его жизнью. Жизнью, которую предала.

Лина не пыталась забыть или забыться. Не пыталась утопить в алкоголе свой безумный взгляд под кайфом, разверзнутый в экстазе рот, растрёпанные волосы и чёрные прямоугольники, которые стыдливо прикрывали обнажённые части тела, способные возмутить нравственность читателей "ЛА Таймс".

Не пыталась…

Злополучное селфи с Дотти и початой бутылкой виски в руке, а также ядовитая заметка Саманты Виш о пропитой и опустившейся художнице, всплыли следом за скандальными фотографиями как глинистый ил, и не тронули. Почти.

Вилла над заливом стала храмом позора. Известная публика объезжала окрестности десятой дорогой. Ближайшие соседи оставили роскошные дома, выехав на неопределённое время. Согретые солнцем гранитные стены забыли громкие голоса, музыку и смех. Приёмы канули в небытие, сметённые полноводной рекой стекающих под ворота граждан, оскорблённых развращённостью не отдельно взятой личности, а богачей в целом. Они ненавидели деградирующих, одурманенных, блудливых бездельников. Облик хозяйки дома вобрал все пороки. Фанатики, религиозные представители, социальные комитеты теснили папарацци и газетчиков, терпеливо выжидающих добычу.

Сезон охоты на Лину Олсен объявили открытым и священным.

На фоне агонии других звонков голос Сандры Монтгомери звучал монотонно и безлико, но слова прогрохотали колокольным звоном, куда страшнее непристойных криков:

– Его адвокаты подали на развод, Лина. Требуют неустойку. Ссылаются на то, что не могут рисковать быть связанными с твоим именем. Мне очень жаль.

– Подожди, – Лина сдавливала пульсирующие виски, пытаясь заставить мозг работать. – Тяни время.

Целыми днями, уставившись в потолок, она прижимала мобильный плечом, набирала по очереди все известные номера миссис Берри. Ни один не отвечал.

– Ещё, Сандра. Ещё время. Пожалуйста… – твердила Лина сухими губами.

Она звонила и звонила. Она сбрасывала Старкова, который умудрялся прорываться. Он сдавленным голосом умолял продать акции, выступая парламентёром разъярённого совета. Лина отмахивалась от него, и от причитаний госпожи Метаксас:

– Не представляю, Натали, где журналисты откапали твоё имя и емейл. Не открывай почту. Пока.

Лина отклоняла мамины слова поддержки и утешения. Вечерний выпуск новостей демонстрировал заблокированный репортерами английский особняк. Ни войти, ни выйти...

Замахнувшись, Лина отправила телевизионный пульт в чёрные воды океана.

Лина перестала отвечать на звонки мэра Дорсета, настоятельно рекомендующего: «Всё продать. Всё продать и уехать из графства – маленького и порядочной уголка Англии".

Она послала подальше вызванивающих газетчиков, директора общественного музея, вынужденного отказаться от картин из наследия Олсен, и попросила больше не беспокоиться нью-йоркского гинеколога, интересующегося результатами визита к психотерапевту. О ребёнке Лина больше не думала. Она сбрасывала всех, включая непрерывные требования – отвалить от Криса Берри.

– Сандра, предложи им всё. Всё, что есть. Любые условия. Не допусти развода. Это всё, что имеет смысл…

В Нью-Йорке и Лос-Анджелесе вандалы обрисовали здания, где размещались картинные галереи Олсен. Звонки кураторов и управляющих захлёбывались. Выставки переносились, съезжали досрочно и отменялись по всей стране. Контракты рвались один за другим. Имя Олсен стало нарицательным – синонимом разложения. От связи с ним открестились все.

Лине надоели галереи, осточертели руководители, раздражали менеджеры, финансисты и бухгалтеры с цифрами. У неё ломило тело, вместе со сном пропал аппетит. Она велела Сандре избавиться от всего, включая школу в Дорчестере. Лина нетерпеливо отмахнулась от матери, которая попыталась помешать ей, взывая к памяти Яна.

– Мы больше не будем о нём говорить. Никогда, – отрезала Лина, обрывая разговор.



Оксана Фокс

Отредактировано: 15.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться