Я убью тебя нежно или киллер со стажем!

Размер шрифта: - +

Глава 12

Глава 12

Километры дороги убегали назад, отсчитываемые спидометром. Двигатель «японца» работал ровно, урча как сытый хищник. Глаза, руки, ноги действовали сами по себе, уверено управляя машиной. А вот разум… разум оставался там, в снятом мною коттедже, в комнате, где осталась спать, сладко улыбаясь во сне она. Я встал рано утром. Вита спала, держась одной рукой за мою руку. Аккуратно расцепил её пальчики. Некоторое время смотрел на неё. Потом склонившись, слегка коснулся её чуть раскрытых губ. Она улыбнулась во сне.

Взял вправо и остановился на обочине. Откинулся назад на спинку сидения, закрыл глаза. Память опять услужливо показала мне всё, что произошло этой ночью. Это было какое-то безумие. Стоило ей произнести: «Кирилл пожалуйста…» как во мне что-то сорвалось. Что-то, что копилось долгие годы и, наконец, прорвалось наружу. До неё у меня были женщины, но так, только лишь для удовлетворения плоти, не больше. И я забывал о них, как только покидал комнату, в которой оставалась партнёрша. Забывал, вычёркивая из жизни навсегда. Здесь было совсем другое. Желание обладать Витой было огромным, но не только обладать ей, но и дарить ей самого себя, всего, до последней клеточки. Что мы с ней делали? Да всё, что только могут делать мужчина и женщина в постели, особенно если любят друг друга, жаждут друг друга. А она любит, я понял это. Виталина не пыталась отблагодарить меня за спасение, нет. Она именно любила. Любила с бешенной страстью, неистовством и одновременно нежно. Будто пыталась наверстать что-то упущенное, потерянное, но вновь обретенное, которое она уже не хотела терять. Её грудь. Прекраснее и слаще я ничего в своей жизни не ощущал. Её руки, то гладившие меня по плечам по спине, то впивающиеся в мою спину, в ягодицы своими коготками, когда она не желала, что бы я покидал её, требовавшая и одновременно умоляющая продолжать, не останавливаться. «Ещё, ещё… Кирилл, родной мой, любимый… ещё, ещё…» - её голос наполненный страстью звучал у меня в голове до сих пор. Её ноги, то обхватывающие меня и стискивающие, то расслабленные, слегка согнутые в коленях, расходились широко в стороны, открывая передо мной всю её, призывно зовущую, жаждающую ещё страсти, ещё моей плоти, жара моего тела, моих рук, губ. Кричала, достигая пика наслаждения, обнимая меня и прижимаясь ко мне, смеялась и плакала. Поддавалась своим лоном ко мне на встречу в движении, жадно ловя меня им и поймав, не выпускала, обхватывая плотно, даря тем самым дополнительное безумное счастье. В ней бушевал ураган, торнадо в котором сплелось всё – любовь, страсть, похоть, желание. Всё это сливалось в ней, как в бешено крутящемся калейдоскопе. И этот ураган поглотил меня, поглотил всего без остатка. Я потерял голову. Впервые в своей жизни. Откуда брались силы, чтобы вновь и вновь обладать ей, не знаю… хотя нет, знаю, она мне их давала, шепча слова любви, даря мне неземное наслаждения, лаская и требуя этой ласки от меня. Стоило нам только замереть, после очередной сладострастной волны, как она начинала целовать меня, целовать всего, шепча: «мой, только мой…» и на меня вновь начинала накатывать очередная волна, грозя затопить с головой и… топила. И я целовал её всю - губы, глаза, лицо, шею, плечи и грудь. Живот и её бедра. Её ноги. Только одно прикосновение к её нежной, бархатистой коже, заставляло терять остатки разума. И с каждым её стоном, видя, как она выгибается, вздрагивая, волна только нарастала.

Открыл глаза, посмотрел на свои ладони лежавшие на руле. Они подрагивали. Они ещё хранили и помнили теплоту её тела. На моих губах ещё ощущался её вкус. Я усмехнулся сам себе. Только теперь я понял покойного дружка Гвоздя, когда он сказал, что у Антона снесло башню из-за Виты. Что он ни о чем уже не думал, как о своей женщине и о деньгах для неё. Да, из-за неё можно сойти с ума. Опять прикрыл глаза. И я сошел с ума. И у меня снесло башню. Я нарушил целую кучу своих же правил. Но я ни о чём не жалел. Как то слышал такую фразу: «Увидеть Париж и умереть». Точно так же можно сказать: «Познать Виталину и умереть». Да! Только за одну эту ночь, я готов был отдать всё!

Но Вита подарила мне не только себя, не только то, что я испытал с ней в эту ночь, хотя раньше я ничего подобного не испытывал ни с одной женщиной. Но она подарила мне ещё одно чувство. Она и Иосиф. Я впервые осознал, ощутил теплоту, которую дарит семья. Я ощутил себя частью семьи. Пусть семьи иллюзорной, но всё же. Мне очень хотелось верить, что это не иллюзия, а по настоящему. Что меня ждут, что я кому-то нужен. Что обо мне помнят. Что во мне нуждаются. Это было странное чувство. Ранее мне абсолютно неизвестное. Я ни кого никогда не любил. У меня не было близких людей – родственников, друзей. Хотя нет, один раз любил. Правда, это был не человек. Это был котёнок. Маленький, серый, пушистый котёнок, которого я нашел на заднем дворе нашего детского дома. Мне было одиннадцать лет. Я к нему привязался. Он был моим единственным другом. Я прятал его ото всех. Тайком таскал ему еду, хотя сам питался не очень. Работники детдома воровали продукты из столовой, кормя нас пшенкой, сечкой, макаронами и жидкими на воде супами с кислой капустой. Всё верно, им нужно было кормить своих детей. Кормить хорошо. Ведь свои дети, это свои дети. А мы, всего лишь отбросы, даже не дети в полном смысле этого слова, раз от нас отказались даже наши родители. Я любил этот маленький живой комочек. И потом горько плакал, когда его убили двое из старшей группы, выследив меня. В тот день, я плакал в последний раз в своей жизни. Я тогда получил своей первый жесткий урок – никогда ни кого не люби, не привязывайся ни к кому, так как боль от их потерь намного хуже и сильнее простой физической боли. И всю свою жизнь, сколько я прожил, я на самом деле никого не любил. У меня никогда ни кого не было. И не любя, я никого не ненавидел. Относился к окружающим равнодушно. Как будто вокруг меня были не люди, а слайды или манекены. Я даже своих врагов не ненавидел. Я просто был к ним равнодушен. Как и к своим жертвам. Ликвидировал и забыл. Тем двоим, я отомстил. Я сумел выждать время и совершил расправу тогда, когда они меньше всего её ожидали. Я научился ждать. Ждать и догонять. Я забил их куском ржавой арматуры. Ломал им руки, ноги, разбил головы. Они кричали от боли и просили пощады. Но меня их мольбы не трогали совсем. Ценность человеческой жизни для меня опустилась ниже уровня плинтуса тогда, когда я увидел растерзанный трупик своего маленького и беззащитного друга. Одного в больнице сумели откачать, он остался жить, но стал инвалидом, который с трудом передвигался. А второй умер ещё по дороге, в машине «Скорой медицинской помощи». Его не довезли. Это был первый убитый мною человек. Меня не отправили в тюрьму, так как мне не было ещё четырнадцати лет и я был неподсуден. Но, меня определили в спецшколу, где содержались малолетние преступники, по тем или иным причинам так же не попавших под суд, за совершённые преступления. Вроде бы это была не тюрьма, не зона. Но решетки на окнах, жесткий распорядок дня, суровые воспитатели. А дети… это больше были маленькие волчата, зверёныши, только и жаждующие вырваться на свободу. Знакомая среда. Я уже стал зверёнышем и не боялся. Да, я не раз захлебывался кровью, доказывая, что со мной лучше не связываться. Они жили так называемыми «семьями». Все так жили, за исключением изгоев и опущенных. И был ещё я, который стоял особняком. Мне тогда один из авторитетных пацанов сказал: «Ты один на льдинке. С одной стороны это хорошо, тебя не сдадут и не подставят свои. Но с другой стороны, тебе неоткуда ждать помощи и за тебя никто не впишется». Я тогда только рассмеялся: «Это хорошо, что за меня никто не впишется, за то и мне ни за кого, ни куда вписываться не нужно».



Аника Лиин, Олег Ростов

Отредактировано: 25.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться