История о разрушенных иллюзиях, опасной игре с идентичностью и о том, как иногда нужно услышать "я ухожу", чтобы наконец сказать "я остаюсь... собой".
Я проснулась от нежного прикосновения губ к своему плечу. Марк целовал меня так, будто боялся разбудить, но в то же время не мог удержаться. Его дыхание было теплым и знакомым, пахнущим мятной зубной пастой и едва уловимым ароматом дорогого одеколона, который я подарила ему на прошлый день рождения.
— Спокойной ночи, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке.
Это была наша традиция — говорить "спокойной ночи" по утрам. Когда-то, в первый год нашего брака, он объяснил, что для него каждое мое пробуждение — это маленькое чудо. "Ты заново появляешься в моем мире, и я хочу встречать тебя правильно", — говорил он тогда, прижимая мою ладонь к своей груди, чтобы я почувствовала, как учащенно бьется его сердце.
Я потянулась, наслаждаясь теплом нашего ложа, но глаза не открывала. Лениво провела рукой по простыне, нащупывая его место — еще теплое, но уже пустое.
— Кофе уже готов? — спросила я хриплым от сна голосом.
— Как всегда, — ответил он, и я услышала мягкий звон ложечки о фарфор. — С двумя ложками сахара и каплей сливок. Ты же не передумала?
Я улыбнулась, наконец открывая глаза. Он стоял у нашей старой кофемашины, купленной еще в первую годовщину свадьбы. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь полупрозрачные занавески, окутывали его золотистым сиянием, делая похожим на старую фотографию — такую же теплую и немного размытую по краям.
Но что-то было не так. Его движения были слишком точными, почти механическими. Взгляд, обычно такой теплый, когда он смотрел на меня, теперь казался расфокусированным, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня.
— Ты сегодня какой-то... — начала я, но запнулась, не находя подходящего слова.
— Какой? — он повернулся, поднося ко мне мою любимую кружку — ту самую, с трещинкой на ручке, которую мы так и не выбросили, потому что она была "счастливой".
Я взяла кружку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Его рука была теплой, но почему-то чужой.
— Не знаю. Не такой, — наконец выдохнула я, делая глоток. Кофе был идеальным, как всегда. Но сегодня он казался мне горьким, хотя сахара было ровно две ложки, как я люблю.
Марк усмехнулся и одним движением допил свой кофе. На его губе осталась капелька, и мне вдруг дико захотелось стереть ее пальцем, как я делала это тысячу раз прежде. Но что-то остановило меня.
— Может, просто выспался, — сказал он, отворачиваясь, чтобы поставить кружку в раковину.
Я не знала тогда, что это наше последнее обычное утро. Что в кладовке уже стоит небольшой чемодан с аккуратно сложенными вещами. Что в его телефоне, лежащем сейчас в кармане джинсов, есть десятки сообщений от нее — той, чье имя я даже не знала.
Я не знала, что сегодня ночью, пока я спала, обняв его подушку, он лежал рядом и смотрел в потолок, обдумывая каждое слово, которое скажет мне сегодня. Что его рука, обычно так крепко обнимающая меня во сне, сегодня даже не потянулась в мою сторону.
Кофе в моей кружке остыл. Я допила его до дна, не понимая, почему сегодня он оставляет во рту такой горький привкус. Почему мое сердце сжимается от какой-то необъяснимой тревоги.
Как же я могла не почувствовать? Как могла не заметить, что в этот раз, целуя меня в плечо, он не улыбался? Что его "спокойной ночи" прозвучало не как начало нового дня, а как прощание?