Юстас должен умереть

Размер шрифта: - +

Мисси

    ...Она положила подбородок на жесткий ворот пальто и смотрела куда-то вбок и вдаль. Он стоял, склонив голову.
      — Там, на крыше, я так и не успела сказать… — она мяла рукав, — я хотела сказать тебе…
      — Я знаю, — он смотрел сверху вниз на ее волосы, на макушке вихрастые, — я знаю.
      — И давно? — губы ее были серые.
      — С начала, — лицо его было белое.
      — Но все равно надеялся, — она медленно обернула к нему спокойное лицо. Коснулась его щеки. — Это было неправильно.
      — Это было хорошо.
      — Было, — напомнила она.
      — Да, — согласился он. — Сейчас уже нет.
      — Совсем нет.
      Она опустила голову к его груди. Он потянулся пригладить хохолок на ее темени, но не стал.
      — Я уеду с ним, — сказала она тихо.
      — Я знаю.
      — Так правильно. Ты тоже так думаешь.
      — Я думаю, что тебе так хорошо.
      Она хотела поднять голову и посмотреть на него, но он удержал ее за плечи.
      — Ты все пытался, чтобы я поняла, — заговорила она быстрее, — но ведь ты тоже не понимаешь, как я так могу, почему я так делаю, почему я это выбираю, особенно сейчас, когда он нас спас, когда мы снова свободные — и вот я зачем-то выбираю совсем не то, что тебе хотелось бы, а ты думаешь, что и мне не хотелось бы, но это не так. Теперь мы, как и изначально, будем одиноки, причем навсегда, и ничего с этим не сделаешь — мы сами к этому пришли. Мы зачали зло. Оно родилось. Оно нравится нам. Ты им гордишься, а я любуюсь тобой. Но появился этот мальчик. Он говорил о любви. Я запретила ему умирать, хотя он должен был бы, как и все мы. И он одумался, в отличие от нас. А потом оступился. Совершенно нелепо. Совершенно случайно. Или так было нужно — неужели, так было нужно нам?.. Да. Так было нужно нам, чтобы мы поняли — но ты не поймешь, не поймешь — чтоу нас больше нет права. Мы еще не думали об этом, когда спустились, когда увидели, что он все еще жив, когда услышали, что он будет жить еще долго… Когда он не выдал нас, маленький глупый валлиец, которому мы исковеркали жизнь… Он почему-то нас спас. А ведь он мог бы нас ненавидеть. Бедный, маленький, глупый валлиец. Он и не знает, что нас не за что любить.
      Он держал ее руку, она цеплялась за его пальцы. Оба смотрели куда-то вбок и вдаль.
      — Теперь мы снова одиноки, — повторила Ева. — И я не смогу объяснить тебе так, чтобы ты понял.
      — И не нужно, — сказал Себастьян. — Ты это выбрала — значит, так будет. Возможно, когда ты заплачешь, это будут не слезы, а кровь, но во второй раз ты уже не умрешь. Я все понимаю. 


      К зиме Мисси едва сравнялось одиннадцать. Не хрупкая — откровенно тощая, юркая, с детскими жиденькими косичками. Мисси была занятая девица — пусть в церковь ходила, но школьную скамью не видела. Мисси уже состояла на службе, и ни к чему знать грамоту, чтобы драить полы и стряпать тот же вишневый пирог (что предполагался сегодня на обед). Впрочем, Мисси могла похвастать, что умела и читать (под руководством своего необыкновенного учителя даже осилила первые пару страниц «Гулливера» мистера Свифта), и писать (коротенькие записки за упокой в церкви), и даже перемножать дроби (чтобы не оплошать с пропорциями кекса). Не то чтобы Мисси так уж развлекалась, не только протирая с книг пыль, но и порой их листая, да и корпеть над буквами, что все равно выходили кривыми и косыми, нехотя складываясь в слова, мало веселья и много времени — за драгоценные часы можно было бы получше оттереть зеркало или к ростбифу придумать подливку, но хозяева настаивали, чтобы единственная их прислуга училась — и столь сомнительную прихоть следовало выполнять. Мисси не находила это сложным — одна маленькая прихоть на благодушное принятие всей ее неумелой детской суеты: о чем еще мечтать маленькой служанке, которая полгода назад уже было смирилась, что дорога ей — на перекресток.
      Когда Мисси впервые пачкала этот пол своими грязными ножками, ее спросили, с хозяйством управляешься? Она кивала яростно, злясь на слезы, что щипали глаза. Пусть квартира была неухоженной и холодной, после промозглой сырости улицы здесь хотя бы тлел камин и не задувал ветер. А еще на столе в плетенке лежала булка. И у Мисси во рту щипало от сгустившейся слюны, и глотать было больно. Поэтому на вопрос, справится ли она с уходом за больным, Мисси, не отводя глаз от булки, выпалила, что отец ее был деревенский доктор, и с младых ногтей она привычна следить за хворыми и немощными.
Мисси на своем коротеньком веку немало повидала больных и убогих, а тут, едва ли ее представили, даже не поверила сначала, кто же будет ее пациентом: ожидала, что проведут ее в дальние комнаты, где лежит с переломанным хребтом бедняжка и наверняка смердит, но уж точно не сидит перед нею в кресле с кроткою улыбкой. Вид его, свежий, мягкий, подобно пышному хлебу из ближайшей булочной, вводил в замешательство: уж скорее больным казался истощенный и будто изнутри выжженный мистер Ньювилл.
      Но никак не мистер Адэр.
      Только лишь увидев его, Мисси сразу почуяла — и не оттого ли осталась не от безысходности, а по возникшему желанию?.. — безопасность. И если хватка мистера Ньювилла, которой он вытащил ее с грязного угла улицы, еще леденила предплечье, пусть свою тонкую костлявую руку тот уже давно спрятал за спиной, то улыбка мистера Адэра показалась теплее огонька свечи, что чадила на оконце. Помимо пламени камина — единственный источник света в этой скромной, скудно обставленной квартире, где еще не поселился дух хозяев, и никакого особенного запаха, присущего всяким нажитым местам, уловить было нельзя. Только хлеб на столе. Несвежий, зачерствевший, но такой большой, пусть неровно обкромсанный ножом… Мисси говорила то, что от нее ожидали услышать, кивала и улыбалась пошире, лишь бы понравиться, как можно больше понравиться, и ей бы позволили остаться…
      Точнее, наутро вернуться вновь: Мисси, конечно же, и мысли не допускала, что ей, паршивке, дозволено будет ночевать с хозяевами под одной крышей. Поэтому в краткое замешательство, что возникло, когда речь зашла о том, квартирка крайне мала и не сыщется даже чулана для маленькой служанки, Мисси выпалила, что есть ей, где ночевать. Что там это, за городом, четверть часа пути. Там поля вереска и дом, небольшой, конечно, но с отцом и с матерью, а еще с козочкой, молоко ее горькое-горькое, да и тощая она больно — вот и плохой с нее удой. О, Мисси переночует дома, там мать уже уложит младших сестренок, они спят сладко-сладко, пусть на ужин им было горько-горько — только козье молоко, а им одним сыт не будешь. А Мисси казалось, что она уже и сыта — когда вслед за грязными пальчиками в хлеб вцепились ее зубки, и она ела эту куцую горбушку и ела, Бога моля, чтобы эти два человека, один — очень странный, другой — очень страшный, купились на ее беспризорный обман.
      Мистер Ньювилл сухо предупредил, что жалование у Мисси будет скромное. Мистер Адэр спросил, неужели ее отец, как она уверяет, деревенский доктор, столь стеснен обстоятельствами, что его дочь вынуждена искать место. Мисси едва не подавилась, закашлялась, а потому слезы выступили на глазах, что она возвела на вопрошающего, и голосом сиплым, содранным коркой хлеба, рассказала, что отец-де ее болен, а на матери все нелегкое хозяйство и меньшие дочки, вот и пришлось ей, Мисси, пришлось…
Вот так и получилось, что мистер Ньювилл и мистер Адэр доверились ей, маленькой оборванке, которая пошла на большую ложь, чтобы получить место в их доме. И пусть жили они скудно, если не сказать — бедно, теперь у Мисси на большую часть дня был кров и теплый угол, а еще труд, благодарный и честный, в котором так легко оказалось забыться.
      И уже безо всякого препятствия или подозрения со стороны хозяев каждый вечер, перемыв посуду, Мисси, ни слова не говоря, уходила в темноту улиц, покидала городок, перебегала по мосту через бурную реку, находила сеновал и там, промерзая до костей, ночевала. Этот стог сена стал ей постелью с тех пор, как от родного ее дома осталась лишь черная пыль. Признаться в этом хозяевам — явная гибель, ведь кто стал бы пускать на порог ее, Мисси, эту скверную девчонку, которая всегда все портила и вот испортила окончательно…
      Видно, сам Бог послал этих двух молодых джентльменов, приезжих, не ведающих ни о чем на новом месте, самих нуждающихся. И потому, несмотря на осторожность и замкнутость, им все же пришлось довериться хоть кому-то в славном городке Аберистуите*, что на краю валлийской земли, нагоняемый вересковыми полями, замерший в шаге от холодного моря. Не располагая средствами, едва перебиваясь сами, оберегаемые подозрительностью мистера Ньювилла и робостью мистера Адэра, единственное существо, которому они решили довериться, стала маленькая чумазая девочка, в дни жатвы голодная, под летним солнцем холодная. Но кто задумается о ее бедах, если улыбка ее наивна и весела, пусть глаза грустны и пугливы — языком мелет ладно и любо, а потому какой толк искать подвох! Разве от столь чудного создания следует ожидать подлости!
      Мисси молилась, молилась исправно по утрам на мокрой заре, прижимая сложенные ладони к оледенелому носику, Господи, пожалуйста, пусть они мне поверят, пусть не прознают, пусть им никто не скажет, пусть они ни у кого не спросят, пожалуйста, Господи, пожалуйста, я больше никогда не попрошу, только за маму попрошу, пожалуйста, возьми ее к себе в Рай, только бы от папы подальше.
      Сама Мисси тоже будет подальше, подальше от них всех, кого она так подвела, паршивка. Довольно месяца на улице, когда удавалось еще воровать спелые сливы и лазать за грушами. Теперь урожай снимают, как уже пару раз снимали с яблонь Мисси и били воровку, пока та не убегала, сверкая пятками и рассеченной губой. Теперь она сверкала подгнившими зубками своим новым хозяевам. Кажется, они находили это приемлемым.
      Позже Мисси поняла, что сама же и обрекла себя на столь постыдное существование, не доверив хозяевам свое сиротское малолетнее горе. Она запомнила хорошо, что говорили ей редкие доброжелатели из прислуги, с которыми она успела сойтись на рынке: не дай господам повода усомниться в тебе. Не будь для них обузой, стань незаменимой. Ни в чем не перечь, сделайся тенью, будто тебя и нет — так им будет проще забыть, что они тратят на тебя деньги, а мысль, что в доме всегда чисто, а еда сама себя готовит, понравится им и будет забавлять. И пусть с подачей что завтраков, что обедов Мисси вечно запаздывала, да и стряпала она пищу грубую, недосоленную, недоваренную и скудную, а за полгода так и не собралась духом протереть пыль на верхних полках, да и выторговала она швабру у соседки, только когда пол на кухне весь копотью покрылся… все же Мисси старалась изо всех сил. Ей было нужно это место, хоть ночевала она все еще в холоде и сырости, хоть живот ее прилип к хребту, и передник приходилось завязывать на десять узлов, и все же дни на квартире двух молодых джентльменов быстро сделались для Мисси закономерным течением ее несуразной жизни.
      И все же каждое утро, засветло добираясь до дверей, она, цепенея и холодея, затаптывала ногами колкую мысль: как же так ее терпят? Она же несносная, просто несносная. Как же так ее терпят?..
      Пока она мялась на пороге, случалось, что открывал мистер Ньювилл, уже одетый в темный скромный сюртук, что был ему явно велик, на все пуговицы застегнутый, пропускал Мисси, которая мышкой прошмыгивала на кухню стряпать завтрак, но сам даже в переднюю не возвращался — уходил, бесшумно запирая за собою, на прощание не бросив ни слова, ни взгляда. И хорошо — Мисси хватило и одно жесткого взгляда этого человека, что подошел к ней, разутой, чумазой, разметавшейся по голому камню мостовой, и наказал идти следом; взгляд, именно взгляд с самого начала напугал ее: казалось, будто из камня сделаны серые глаза. Но вскоре Мисси свыклась с тем, что мистер Ньювилли вправду сложен из камня. Худой, сухой, немногословный, проще даже — молчаливый, он резко обрывал всякую попытку беседы, но вряд ли из надменности: в ледяном спокойствии он оттирал за Мисси кухню, чистил камин и, без стеснения забравшись на стул, стирал пыль с верхних полок. И это — после возвращения со службы в какой-то скучнейшей канторе, куда он уходил засветло, пренебрегая завтраком. Глядя на мистера Ньювилла, Мисси не сомневалась, что в одиночку он бы вел свой отшельнический быт, не нуждаясь ни в чьей помощи, тем более — ее, маленькой несуразной девчонки.
      Но мистер Ньювилл полагал, что в ней нуждался мистер Адэр.
      Поначалу Мисси тоже так решила.
      В беспомощности калеки она видела гарантию своей новой жизни. Как она вскоре узнала (хозяин сам рассказал ей, ничуть не стыдясь и даже чуточку веселясь), мистер Адэр крайне неудачно… свалился с крыши. Когда он говорил это, он еще забавно по-птичьи поводил руками, словно коротенькими крылышками, слишком слабенькими, чтобы удержать в воздухе столь упитанное тело. Мисси против воли хихикнула, тут же зажав рот и, верно, посерев от страха, но мистер Адэр продолжал невозмутимо: как ему повезло, что мистер Ньювилл проходил тогда мимо и оказал первую помощь, как пришлось объясняться с учителями, почему юный джентльмен в ночи прогуливался по крышам да еще с них падал, как провел он в больничном крыле целых два месяца — и то благодаря щедрости еще одного сочувствующего студента, что оплатил лечение: так мистер Адэр не только остался в университете до конца года, но и смог предстать перед комиссией и выдержать экзамен. Мистер Адэр добавлял, что именно в эти пару месяцев они и сблизились с мистером Ньювиллом, который после происшествия принялся навещать больного исправно — если не настырно. Так из самых плачевных обстоятельств происходит самая крепкая дружба, заключал мистер Адэр и тихо улыбался, а Мисси ему не верила.
Несмотря ни на что, ей все же посчастливилось наблюдать, в какой манере общаются между собою друзья. И то, что происходило между ее хозяевами, она, даже скрестив пальцы, не назвала бы дружбой.
      Оба они были молодые люди; как Мисси потом прознала, вчерашние студенты. Правда, это все, о чем судачили соседи — юношей никто не знал, разве только, что мистер Адэр был валлиец, а мистер Ньювилл — с севера, пусть сам он ни за что ни о чем не распространялся. Случалось, за день он не произносил ни слова, скупясь даже на «доброе утро», отделываясь сухими кивками. Мисси не видела, чтобы мистер Ньювилл общался с соседями, с которыми сталкивался только вынужденно, никогда не заходил к сослуживцам на чай, не ходил ни на рынок, ни в церковь, чем, конечно же, настроил городок против себя. Его это не волновало — как и то, чем жил во время его отсутствия мистер Адэр. За трапезой мистер Ньювилл молчал, ни слова не растрачивая на описание своего дня или на банальную вежливость в вопросе о самочувствии сожителя. На всякие движения со стороны мистера Адэра отвечал скупо и по существу, рано удалялся в свою комнату, куда Мисси вход был строжайше запрещен. Сердечко Мисси сжималось, когда приходилось наблюдать из раза в раз тщетные попытки мистера Адэра раскрошить броню мистера Ньювилла то незамысловатым рассказом о прошедшем дне, то уморительной шуткой, то чтением вслух — мистер Ньювилл, определенно, презирал человеческое общение как таковое и бежал от него как от огня. При этом нельзя было упрекнуть мистера Ньювилла в невнимательности: черствый и требовательный, он неизменно уступал своему компаньону в любой просьбе (пусть таковые были нечасты и ничтожны), даже глазом не моргнув, брался исполнять любой каприз (если бы желание повесить на окна зеленые занавески вместо белых можно трактовать как таковой). Но при этом оставался холоден и жесток, не радуясь никому и ничему, и ни разу на его худом лице Мисси не видела и тени улыбки.
      А ей вполне хватало улыбки мистера Адэра.
      Мистер Адэр тоже был не из болтливых, но его молчание состояло из порхания мыслей, чувств, незначительных, казалось, движений. Мисси быстро перестала бояться, когда осталась впервые наедине с мистером Адэром (мистер Ньювилл удалялся на службу засветло, возвращался затемно). Мистер Адэр не отпускал свою скромную улыбку, но опускал глаза — когда Мисси стояла перед ним, также потупившись. Но Мисси знала: мистер Адэр поднимает взгляд и следит за ней пристально, но не как кошка пялится на мышь, а ласково и — Мисси долго не могла подобрать этому нужного определения, пока сам мистер Адэр не принялся учить ее грамоте и не прочитала она несколько полезных книг — с толикой восхищения.
      Мисси нутром почуяла, что в поведении мистера Адэра нет ничего предосудительного: с тем же чувством он созерцал улицу через окно, часами изучая посетителей соседней кофейни, с тем же чувством работал со своей коллекцией бабочек, с тем же чувством наблюдал весь окружающий мир, когда они стали выбираться на долгие прогулки.
      В квартире стоял дряхлый клавесин, и мистер Адэр даже приноровился наигрывать простенькие пьески, не лишенные своего очарования. Когда мистер Адэр неловко оступался своими мягки пухлыми пальцами на клавишах, Мисси слышала неровные, напевы матери: так она сбивчиво ворковала над ними с сестрами, умоляя, поскорее засыпайте, мои доченьки, засыпайте, пусть уйдет этот несчастный день. Голос матери мало того, что вечно дрожал и ломался от страха, так был еще крайне тих, чтобы не тревожить отца — голова у него болела от всякого громкого звука, а если у отца болела голова, это означало только одно — скоро заболят чьи-нибудь бока. Чаще всего — материны.
      Уверенность в том, что два молодых человека не намерены вредить ей, окрепла в Мисси спустя пару недель, за которые она получала выговоры так же редко, как и похвалы. За выговоры отвечал мистер Ньювилл, за похвалу — мистер Адэр, а так как весь день Мисси была в распоряжении последнего, то и жаловаться было не на что. Впрочем, то, что делал мистер Адэр по отношению к малютке, знатно удивило ее, и все она ждала подвоха: день, неделю, месяц… А ведь он просто-напросто имя ее не выплевывал, будто рыбную шелуху, не поднимал в угрозе руки, да зачем-то все спрашивал, чем она, Мисси, живет, что думает о кексах или об овцах, видимо, быстро смекнув, что о семье она распространяться не намерена. Это тоже удивило — он не настаивал, приняв ее угрюмое молчание, которое она неумело скрашивала глупой улыбкой, а сам в свою очередь все говорил ей вещи легкие и приятные, вместо пустоты наполненные лаской — совсем не как ожидалось бы от человека его круга. Но нет, мистер Адэр был прост в обращении и действительно интересовался жизнью маленькой служанки.
      Когда Мисси по вечерам стряпала обед, мистер Адэр прикатывался на своем кресле на кухню и начинал читать сказки — дивные, которых даже мать не знала. Мисси поначалу стеснялась, но вскоре любопытство и невиданное наслаждение взяло верх — слушала непрестанно, проливая масло и рассыпая муку.
      Мистер Ньювилл такое не жаловал. Приход этого темного человека означал конец неспешному говору мистера Адэра, щебетанию Мисси, возне со стряпней и позабытой посреди комнаты метелке. Мисси обращалась в смерч — бегала суетливо из угла в угол, в безнадежном порыве исправить все накопившиеся оплошности, но не успевала, никогда не успевала: зоркий стеклянный взгляд мистера Ньювилла пронзал каждую маленькую деталь, что не отвечала облику квартиры, которую содержит прислуга. Мистер Ньювилл ничего не говорил, даже на мягкую болтовню мистера Адэра либо отвечал односложно, либо вовсе кивал, да так, словно у него в спине штырь стоял.
      Мисси быстро забивалась в дальний угол кухни и начищала кастрюлю обмякшей рукою. Поначалу она пробовала прислуживать за столом, но мистер Ньювилл одним лишь тяжелым взглядом отогнал ее, когда она перепутала вилки с ножами и вылила ягодную настойку на хозяйские брюки. Мистер Ньювилл всего-то пожал плечами: работы себе прибавила, — но Мисси хотелось свалиться с высокой пристани в морскую бездну и так и остаться там, на корм рыбам. Бежать до мола было всего четверть часа.
      Однако постепенно она была вынуждена признаться себе, что, несмотря на вымораживающий холод мистера Ньювилла, бежать ей никуда не хочется — ведь проходит все, стоит лишь прижаться боком, словно к печке, к ласковому слову мистера Адэра.
Как говорил мистер Адэр, если повода для радости нет, следует его придумать. Собственно, это именно он своей кроткой улыбкой и прищуром зеленых глаз подбивал Мисси что на пирог, что на печенье, подкладывая ей в кармашек монетку на изюм. Эта лукавая улыбка мистера Адэра сулила приключения, и Мисси давно приняла, что противиться этому бесполезно, пусть желание хозяина прокатиться по лесу, что на другом берегу реки в паре миль, доводило их до изнеможения, но усталость та была сладка, там, под кронами буков, когда уже Мисси вслух читала сказки, и вместе они угощались булочкой с корицей.
Как-то под конец ноября Мисси поняла, что не хочется ей уходить — вот бы остаться тут под рваное тиканье настенных часов, под храп мистера Адэра, под скрежет пера мистера Ньювилла… Мисси хотелось оставаться в этом доме.
      Хотелось звать его своим.
      Но чем больше проходило времени, тем глубже пускала корни ее ложь, тем больше доверия оказывали ей хозяева, тем сильнее она им рисковала. А посему по ночам теперь, с холодами, не в стогу уже ночевала — то в свинарнике, то на конюшне, то, если повезет, в каком-нибудь амбаре. Приходилось исхитряться, чтобы избавляться от вони, и несколько раз Мисси едва ли опасно не захворала от студеной колодезной воды, которой обливалась на заре. Мистеру Ньювиллу, который все же заприметил ее влажную одежду, она соврала, шмыгая носом, что это отец ее (даром ли — «доктор») надоумил на такое для укрепления здоровья. Мистер Ньювилл определенно заподозрил что-то неладное, но тут вмешался мистер Адэр: принялся настаивать на введении подобных процедур в правило ежедневных. Мисси скривилась — смысл ли укреплять и без того полумертвое тело, но мистер Ньювилл как и всегда беспрекословно поддержал своего сожителя: так и прибавилось у Мисси утренних забот.
      Это было весело. Как повизгивал мистер Адэр, когда она растирала его холодным полотенцем, как храбрился, срываясь на смех, и бодрость охватывала его тело вместе с табуном мурашек. Мисси прогоняла их шерстяной тряпицей и выглаженным (даже почти не сожженным) бельем, сорочкой, жилетом, сюртуком… Так при параде, умытые и посвежевшие, они отправлялись на неизменную прогулку. Тут Мисси также отметила приятную закономерность: если в самом начале ее службы у мистера Адэра, он настаивал на уединении и скрытости от людских глаз, то со временем, как больше листьев падало на землю, обнажая ветви деревьев, так отбрасывал мистер Адэр свою застенчивость, открываясь все новым и новым прохожим, избирая все более людные маршруты. К концу ноября Мисси с уверенностью могла заявить, что мистер Адэра знает уже весь городок, а хозяин в свою очередь прислоняется к шляпе при виде каждого встречного и растрачивается на бесценную свою улыбку. На калеку поглядывали с предубежденной опаской, но лучистый взгляд мистера Адэра срезал чужую настороженность, словно с розы шипы. Он не болтал о пустяках, но говорил о чем-то простом легко и ясно, что хотелось слушать и делиться в ответ — и так беседы искренние, доверительные, затягивались на пару часов, и Мисси вдоволь гоняла голубей и прыгала на камушках. Но все — рядом, чтобы окликнуться на первый же зов хозяина, который находил приемлемым вмешивать в разговор и прислугу, всегда справляясь о ее мнении.
      Ее же мнения он и спросил в первую очередь, когда ему предложили место счетоводом в банке, на полдня. Мисси пожала плечами — а как же прогулки? Но мистер Адэр тут же уверил ее, что прогулки никуда не денутся, ведь ритуал свят; однако же его душа требует более осмысленной деятельности, приносящей пользу людям, и раз достопочтенный директор банка проникся солидарностью к стремлению мистера Адэра, то грех пренебрегать этой возможностью. Мисси кивнула, гадая, сколько граммов чистого льда прибавится в глазах мистера Ньювилла, когда мистер Адэр оповестит о своем решении.
      Зря беспокоилась — лишь пара ледяных капель соскользнула с узких губ: почему бы и нет. Мистер Адэр волен делать, что его душе угодно, а Мисси, которой отныне надлежало к десяти отвозить мистера Адэра до службы и в три забирать его домой, прибавиться времени на дела по дому, которые, по совести сказать, она выполняла не так уж добросовестно, все свое усердие растрачивая на служение мистеру Адэру.
Она смотрела на мистера Адэра и видела: этот человек знает, что такое счастье — и даже пытается рассказать об этом всем остальным. Мисси не считала себя достойной, несмотря на самые искренние улыбки мистера Адэра. Ей становилось тепло — но она каждый вечер уходила, уходила прочь — в холод мира, которому она принадлежит.
      Теперь Мисси смахивала слезы тайком, скоро отворачиваясь от мистера Адэра, от его кресла, от его улыбки, от света в его зеленых глазах. Он, беспомощнее перевернувшегося на спинку жука, окружил ее заботой и лаской, пониманием и добротой. Сводили с ума его разговоры — тихие, доверительные, где он говорил о многом, чем-то дивном и невероятном, что происходило в большом мире (правда, он уступал и жалости, что сам этого мира не так много и повидал — но клялся Мисси, что еще намерен), или о том, что случилось когда-то давно, но от своей древности не было скучным, напротив, захватывающим, и вот это переходило в потрепанный томик в его пухлых руках, и с его губ капали смолой слова уже чужие, но дивные, дивные, и Мисси слушала, слушала… А потом, по настоянию же мистера Адэра, и сама, неловко, оступаясь на черных закорючках, училась видеть в них символы, что скрывали за собою все тайны мира. Но главной тайной для Мисси оставалось, как же так получилось, что не она оказалась нужна мистеру Адэру, а он — ей.
      И она смахивала слезы тайком, когда вновь и вновь лгала на его невинные, искренние вопросы о здоровье ее батюшки, об играх, что ведут ее меньшие сестрицы, о красоте ее матушки — когда он попросил рассказать о ней, Мисси совсем не сдержалась и заплакала горько и громко. Миг звенел над нею, миг спасительный, когда раскаянье было бы наиболее уместно и доступно, но, поскользнувшись на слезах, она вновь рухнула в ложь: матушка заразилась от батюшки, сказала Мисси, утирая глаза, батюшке лучше, конечно, спохватилась, теперь он ее лечит, ну, а Мисси — что, Мисси — Мисси пока ведь нужна молодым господам, ведь так? Ведь верно же? Нужна же? Ведь они все еще терпят ее, паршивку, терпят же, значит, все же нужна? Нужна?..
      Конечно же, нужна, Мисси, куда уж я без тебя. Мистер Адэр дивился, пораженный девичьими слезами, а Мисси глушила рыдания широкой счастливой улыбкой и думала, нет, нет-нет, нет-нет-нет, сэр, это вы, вы мне нужны.
      Если полгода назад она боялась умереть, пусть ей и следовало бы, то теперь она боялась подвести мистера Адэра, и даже не сколько потому, что ее выгонят вон, и дойдет-таки Мисси до перекрестка. А потому, что невозможно было допустить, чтобы тепло в глазах мистера Адэра сменилось разочарованием.
      И потом, ей нужно было пережить зиму.
      Под началом мистера Ньювилла на это была надежда. Мистер Ньювилл жесткой своей рукой вел дела, никогда не влезая в долги, но и не вдаваясь в излишества. Жалование Мисси он платил исправно; сам следил, чтобы хватало еды, пусть простой и скудной; как только Мисси поступила на службу, приодел ее в новое и с тех пор каждый месяц покупал ей необходимые обновки; а еще как-то раз ввел в правило, чтобы по вечерам Мисси непременно делила с ними трапезу, а не стояла в углу истуканом, потупившись. Мистера Ньювилла не в чем было упрекнуть, но это отчего-то злило Мисси, которая прекрасно понимала, что не в праве дурно думать о своем втором хозяине, который в последний момент удержал ее от окончательного падения, привел с грязной улицы в теплый дом, ни разу не повысил на нее голоса и при этом всецело вверял ей благополучие своего немощного друга. Но все же Мисси не могла отделаться от мысли, что с таким же рдением еще в деревне она следила за их тощей козочкой, заботясь, чтоб та не сдохла и давала молоко. Мисси не могла бы прямо назвать причину, почему коленки ее сводило дрожью, стоило мистеру Ньювиллу появиться поблизости. Казалось ей, что вместе с ним в дом вступала лютая зима, и невольно хотелось побежать к креслу мистера Адэра и отнять кусочек пледа, лишь бы укрыться от безжалостного холода.
      Мисси, переживая собственный страх, смотрела на мистера Адэра, потому что тот не боялся — только грустил и разочарованно поджимал губы, в следующий миг даря непринужденное слово. Но и то рассыпалась тысячами снежинок о каменную отчужденность мистера Ньювилла.
      Мисси полагала, что лишь благодушием мистера Адэра эти двое и уживаются друг с другом. Дивилась, как мистеру Адэру хватает терпения и любви выдерживать холод мистера Ньювилла, как не опускается он в ответное безразличие и озлобленность. Мисси не пролила и слезинки по отцу; помнила лишь страх, что пронзил ее, когда вытащили его из пожара — а вдруг все-таки выжил, а вдруг придется остаться им вдвоем, а вдруг… И помнила Мисси свинячий восторг, когда отец так и не очнулся, так и помер, обгоревший, бурый, черный, наконец такой же, как и его душа.
      О нет, Мисси умерла, если бы отец выжил.
      Мисси знала, что за такие мысли положено ненавидеть себя. Но тогда, на пепелище, единственным белым цветом были ее зубки, обнаженные в улыбке. И чуден был миг до осознания, что пепел, забившийся в нос, это и мать с сестрами, и даже тощая их козочка. Мать часто говорила, вот, Мисси, тощая ты, прямо как наша козочка, кто ж тебя такую замуж-то возьмет, будто Мисси не готова была выхлебать весь котелок каши, да ведь следовало доедать после отца, после сестер… меньше оставляла для себя только мать. И все равно дразнила старшую дочку козочкой. И ругала — девчонкой дрянной, неблагодарной и наглой, а Мисси нравилось казать в ответ язычок. От матери легко было убежать, пятками сверкая и даже смеясь — мать порой подхватывала больное веселье взаимного раздражения, и ссора превращалась в игру. Но смерч стихал, оставляя горечь обиды, что оставалось лишь закусить стебельком, убегая к деревенским ребятишкам, прочь от матери, от отца, от козочки… От сестер, которых все вешали на тонкую шею Мисси, и приходилось играться с неразумными созданиями. А когда те пищали и визжали, винили няньку. Сначала — мать, испуганным шепотом, ведь отца тревожить нельзя, нельзя, а потом — и сам отец, звериным рыком, ведь наплодили тут баб, чертовых баб наплодили. Как-то Мисси спросила у мамы, а зачем, собственно, наплодили, на что мать отвесила ей оплеуху и приказала следить за печкой. А Мисси не рассчитывала на оплеуху, ведь мать после гуляния казалась совсем посвежевшей и даже радостной, а отец на этот раз тихо отвалился спать, не покусившись на волосы жены, по случаю прибранные в две косы. Мать их расплела и отправилась спать, и сестрицы уже посапывали на своих лежанках, а Мисси оставили следить за печкой, одну-одинешеньку на всю ночь, наказав через час вынуть горшок с назавтрашней кашей. Мисси дулась — ей спать не хотелось, как не сиделось на месте, лицо горело от пощечины, а живот сводило от голода: не накормиться не выплаканными слезами. И Мисси сорвалась: вытащила горшок, обхватив старой материной юбкой, шмыгнула через окно и понеслась подальше, на поле, где еще гуляли и пели. Там нашла товарок, что заскучали, наблюдая за увеселениями взрослых, и разделила горшочек недоваренной каши — впрочем, прогорклый вкус терялся за хмельным восторгом: она, Мисси, только что невесть что натворила! Так ведь она дрянная девчонка, как твердят ей изо дня в день, паршивка — вот и натворила… да, может, и глупость, да, может, и подлость, и завтра ее знатно оттаскают за космы, но сейчас-то, сейчас, под испуганно-восхищенные взгляды ребятни, она уж точно не по оплошности появилась на свет. А раз так, то может и вовсе не вернется она домой, чай девушка уже взрослая — в этом мнении она утвердилась, когда главный местный хулиган утянул ее к себе на колени. Мисси венчали на царство дружно и весело, запечатлев благосклонность тычками под ребра и пророчеством родительского гнева, а Мисси только и знала, что храбрилась и отмахивалась.
      Когда на рассвете деревенька взвыла о пожаре, да не осталось на ногах трезвого человека, чтобы донести хоть ведерко или лопату земли, Мисси последней прибежала к своему дому, глазам не веря и все еще смеясь над чьей-то глупой шуткой. Ведь так же она и сказала детворе — шутку сыграла она над своими родителями, выкрав кашу и сбежав. Взрослая она — не захочет, так и не вернется больше, поглядим тогда, как худо станет матери вести хозяйство без своей несносной девчонки.
      Хотя, вряд ли есть тебе дело до хозяйства, когда дом твой и ты вместе с ним — горячий пепел.
      Мисси казалось, он навечно залег у нее под ногтями черной каймой. Даже руки вымыть хорошенько она никак не могла, дрянная девчонка.

      Впрочем, вот вишневый пирог, например, за полгода усердной практики у нее выходил очень даже недурственным. Пусть и стряпала она его этими кривыми зачерненными руками –может, получалось оттого, что делала она это, чтобы порадовать мистера Адэра: он, как выяснилось, оказался знатным сладкоежкой. Да и мистер Ньювилл, пусть поджимал губы от мыслей о расходах, принимал десерт в благосклонном молчании. Поставив тесто печься и давясь слюной от голода (которым мучилась постоянно), наспех покинула кухню и, наскоро повязав шарф и одев мистера Адэра, выкатила его кресло на улицу, где царствовал промозглый январь.
      Конечно же, они пошли к морю. Туда, где холодно, а ветер колючий. Мисси повязала мистеру Адэру шарф, красно-желтый, такой же колючий, как и ветер. Мистер Адэр замотал шарфом рот и нос, а сверху надел очки и шляпу надвинул по самые брови. Мисси плохо затянула ленты чепчика, тот так и норовил унестись вслед за ветром, который дул солью моря, который царапал лицо, а выставить ему навстречу ладони не получалось — приходилось толкать кресло мистера Адэра. Кресло скрипело, скрипели камушки под башмаками, скрипели канаты вдоль пристани, а позади, в городе — флюгера. Мистер Адэр спросил, Мисси, как думаешь, Мисси, не найдется ли у нас денег, совсем немного денег на булку, чтобы кормить чаек. Или, быть может, у тебя в кармашке, Мисси, завалялась черствая горбушка, так может, Мисси, мы покормим чаек, это было бы замечательно, Мисси, кормить чаек под взором моря, под шум прибоя.
      Мистер Адэрломал своими мягкими толстыми пальцами мягкую толстую булку, и вокруг собралось целое море, крикливое взбалмошное море белоснежных чаек, и Мисси показалось, что она из их стаи: такая же взъерошенная, юркая, глупая, переваливается с ножки на ножку, вытягивает шейку, чтобы заглянуть в глаза своему кормильцу и ухватить кроме крошек сдобы еще и ласки, и радости, радости тому, что есть на свете и чайки, и море, и ветер, и даже Мисси, и в общем-то это хорошо, что так сложилось. А чайки наглели, горланили, клевали мистеру Адэру его щедрые пальцы, приземлялись прямо на его омертвелые колени, гадили на плед, а он только и знал, что улыбался по-своему — кротко и радостно.
      Конечно же, одна чайка исхитрилась выхватить булку из мягких слабых пальцев мистера Адэра и наперевес с добычей низко полетела прочь от своих товарок и самого благодетеля, срываясь на неуклюжий бег. Мисси рванула следом, спотыкаясь так же нелепо, замахав руками подобно ветряной мельнице, шлепая стоптанными каблучками по грязи. Птица испугалась, приземлилась, принялась заталкивать в себя хлеб яростно, и тут-то Мисси ее и настигла. Едва не оттяпала птичий хвост, рявкнула, поранила руки о возмущенный клюв, но хлеб вырвала, припугнув напоследок чайку громким возгласом.
      В дрожащих руках Мисси хрустел свежий хлеб, наполовину скормленный приморским птахам, и Мисси подумала, какой же, верно, он вкусный, и тут же в этом убедилась. И только давясь сладким пышным куском, поняла, что плачет, запихивая в себя все до последней корочки, прикусывая и облизывая пальцы.
      Она подняла взгляд — там, в окружении глупых чаек, прикованный к креслу немощью и недоумением, остался мистер Адэр, всплеснув нелепо своими толстыми мягкими руками. Кажется, он окликнул Мисси, когда она побежала прочь. Во рту быстро стало солено от слез, и не осталось и следа булки ни на губах, ни на зубах, только живот кололо, и сердце колотилось.
      Мисси не хотела останавливаться, но за подвернувшимся камушком последовала разбитая коленка, новые слезы, вконец запачканное платьице. Раненую ножку Мисси не собиралась считать за достаточную расплату за свою дрянную выходку, а потом принялась бить себя по щекам и мотать головой, так сильно, будто надеясь, что та отвалится.
Чем ниже клонилось солнце, чем холоднее задувал ветер, чем больше безликих прохожих мелькало, тем больнее Мисси прикусывала шершавые свои губки. Думала, как там мистер Адэр на пристани один, а булка — у нее в животе, а она тут одна, и родителей у нее все равно нет, как нет никого, кому было бы хоть какое-то дело, как же валлийская земля ее носит, эту несносную девчонку.
      Мисси понимала, что и на порог ее не пустят, даже если она будет плакать и умолять — мистер Ньювилл с самого начала ее невзлюбил, как и всякого, кто встречался ему, вечно угрюмому и нелюдимому. Мистер Адэр же, пусть всегда тихий и кроткий, даже при всей своей мягкости не потерпит того, чтобы и впредь оставаться на попечении такой гадкой девчонки.Нельзя прощать подобные вольности, дрянные шалости, откровенное неповиновение и злокозненные выходки. Если бы Мисси имела храбрость, она сразу ушла бы из города — хоть за свиньями убирать, и чем грязнее работа, тем лучше: в наказание. Но Мисси была трусихой — вот и приплелась побитою собакой к дому, что за полгода уже припекся к сердцу. Постояла на пороге, счищая грязь с подошв об ступеньки, но вовремя опомнилась и шмыгнула на задний двор под окно — то как раз теплилось светом и негромким разговором.
      Мисси навострила ушки — получается, мистер Ньювилл уже вернулся со службы, а мистер Адэр все же добрался до дома. Возможно, мистер Ньювилл, придя в пустую квартиру, бросился на поиски и нашел несчастного мистера Адэразаледенелого на пристани, залепленного солью и птичьим пометом. А может, горожане принесли беспомощного мистера Адэра домой, когда тот остался одиноким и покинутым паршивой прислугой, и вот уже весь городок знает, какая же Мисси подлая девчонка. Надо бежать и скорее — иначе схватят и оттаскают за волосы, изваляют в пыли и заплюют, как отец всегда делал с матерью, когда та вела себя скверно.
      Но знакомые голоса отражались от тонкой наледи стекла, и Мисси слушала, страх заглушив любопытством.
      —…эту девчонку… — говорил мистер Ньювилл резко и сухо, но отзывался мистер Адэр, впервые на памяти Мисси беспокойно:
      — Уже совсем смеркается. Верно, она решила уйти. Как же…
      — У нее есть крыша над головой, — отмахнулся мистер Ньювилл, — мы ее кормим…
      — Недостаточно, значит, кормим, — резкость от мистера Адэра была сродни рыку котенка. — Она не стерпела, пока я кормил чаек. Глупо с моей стороны провоцировать ребенка…
      Мисси приподнялась на цыпочки и подглядела тайком: мистер Ньювилл стоял, нахохлившись, упершись в стол кулаками, глядел исподлобья; мистер Адэр в своем кресле мял пальцы, словно хлебные комочки, которые бросал давеча птицам. Плечи его были окутаны шалью, а на ноги опущена грелка, под локтем дымилась кружка чая. От вида чужой заботы о ее подопечном у Мисси живот скрутило, стыд и ревность забились тоненькой жилкой на грязном виске.
      — А вы, верно, считаете ее поведение безобразным, — говорил мистер Адэр, розовея в смущении от собственной дерзости, но глаз не опуская. — Ее — не мое?
      Мистер Ньювилл со вздохом оттолкнулся от стола, пробурчал:
      — Мое. Что вышло из этой затеи. Чепуха.
      Взъерошенная голова его склонилась. Мистер Адэр приоткрыл рот и прикрыл глаза.
      — Конечно же, — тихо молвил он наконец. — Вы взялись за дело, что изначально было дрянь. И к чему?.. Повязали меня с собой, будто бы…
      — Нет, никто меня не просил, — огрызнулся мистер Ньювилл. — Мой выбор, мы это обсуждали однажды и больше я возвращаться к этому не желаю. Это я не справляюсь. Пообещав вам заботу и уход, что я предоставляю — заморенную девчушку, которой и камин растопить силенок не хватает, скудную еду, холодную постель… Собеседник из меня отвратный, сожитель — еще хуже. Ни вы, ни я не довольны этим, да и разве можно найти довольство в подобном существовании…
      — Его вообще могло бы не быть, — тихо сказал мистер Адэр. — Если бы не ваше вмешательство. И дальнейшее содействие…
      — Бросьте! — воскликнул мистер Ньювилл и обернулся, бледнее своей манишки. — Мы слышали все, что привело вас на ту чертову крышу — ваше стремление было идиотским, но искренним. Вы ступили…
      — Я оступился! — в крохотном крике, больше похожем на комариный писк, голос мистера Адэра был смешон, как и он сам, сжимая пухлые кулаки. — Этого вы не поняли до сих пор?! Да, я желал сделаться невыносимым вашим воспоминанием, чтобы вина за косвенно загубленную жизнь одного маленького глупого валлийца преследовала вас до самой смерти, столь же жалкой, как и моей, но потом… — он поперхнулся и зашелся румянцем, — да что же… — он беспомощно всплеснул руками и тут же подался вперед, и лицо его осветилось не то свечой, что чадила на окне, не то неземной радостью: — Как же вы не поняли до сих пор… Вы окликнули меня. Вы — не он, и черт с ним, в тот миг ваш голос меня остановил. Пусть через мгновение моя нога соскользнула, но за то мгновение я воспылал неодолимой волей к жизни — поэтому и выжил, поэтому и говорю вам это сейчас, поэтому и поручил себя вашей заботе, надеясь, что, разделив с вами кров и пищу, смогу отблагодарить!.. А теперь я смотрю на вас — сколько уже, полгода, и порой теряю надежду… Вы поставили на себе крест, и крест этот для вас — я, избрали себе служение, мученичество, тащить на своем горбу немощного глупца, ведь я таков, по вашему мнению, я стою лишь жалости. Но к чему же это все?.. Послушайте, в том, что случилось со мной, нет вашей вины — есть лишь благодать вашего вмешательства. Ваше решение (к слову, категоричное — вы даже не спрашивали моего мнения, попросту поставили перед фактом, как обращаются с малыми детьми) пусть и было безумным, но хотя бы искренним… И будто вы всерьез находите благо в том, что повязались со мною. Но вот полгода, и я вижу в вас непрерывное страдание, отчуждение и невыносимую боль, которую вы мните слишком высокой и личной для того, чтобы я ее понял и попытался облегчить!..
      Говорил мистер Адэрмного больше, просто в какой-то момент Мисси отчего-то не смогла сглотнуть — ком встал в горлышке, а глаза зачесались пребольно, и голова закружилась от вихря чужого чувства, и ее едва ли не сбило с ног; так она сползла на корточки под окном и, лишь отдышавшись, взобралась обратно. Первое, что увидела — так это лицо мистера Ньювилла. Совсем белое, снежное-снежное, застыло в дальнем черном углу, а еще руки — кусали одна другую, облупленными ногтями царапая тонкую кожу.
      — Должно же быть… — заговорил голос чужой, высокий и ломкий, — можно же как-то… От всего того… — мистер Ньювилл откинул голову и шумно выдохнул: — Очиститься. Но если бы действительно хотелось, — все не открывая глаз, — но так ведь я… Я ведь честно, да, честно… Я ведь и не хочу. Да, — совсем спокойно произнес мистер Ньювилл, устремляя на мистера Адэра взор неколебимый и темный, — мне этого совсем не хочется. Не хочется забывать.
      — И не нужно, — тут же отозвался мистер Адэр, но мистер Ньювилл будто и не слышал:
      — Если забуду, то что же останется?.. Теперь-то? Если забыть — то велика опасность возомнить себя хорошим человеком, Юстас. А нет никакой моей заслуги, чтобы вовсе человеком зваться.
      Мистер Ньювилл присел на край стола, сцепил на острых коленях серые руки и, приподняв бровь, отчего морщины рассекли лоб, поглядел на мистера Адэра. Тот же чуть склонил голову и помолчал, прежде чем спросить беззаботно:
      — А вы же окончили с отличием. И я, получается, на всех, хм, «законных» основаниях полагал вас человеком большого ума. Но, видимо, и тут бывают промашки.
      Они долго смотрели друг на друга, и с каждым мгновением что-то затвердевало в мягких чертах мистера Адэра; синие губы мистера Ньювилла же, напротив, подрагивали, пока не пропустили сбивчивое:
      — Вы не понимаете…
      — О, конечно же, я не понимаю, — фыркнул мистер Адэр. — Ничего не смыслю в том, что в какой-то момент весь мир замирает и скукоживается в одну точку, ярчайшую точку, проще говоря — звезду, и вокруг нее начинает оборот система планет: и сердце, и разум, и мечта, и желание, и устремление, и надежда, и душа, вся, целиком! И этот бешеный круговорот — в твоей голове, за долю секунды весь мир перестраивается на новую ось… И все. И ничего нельзя поделать. Только принять с благодарностью. Потому что это прекрасно. И ради этого стоит жить…
      — Ну так ведь я не умею! — вскричал мистер Ньювилл, вышагивая к мистеру Адэру.
      — Ну так учитесь! — воскликнул в ответ мистер Адэр, задирая голову.
      — Вот это номер! — взвизгнул мистер Ньювилл. — Да как можете вы, — выплюнул мистер Ньювилл, — как можете вы влачить столь счастливую жизнь, Адэр?! Вы убеждаете меня, что пережили второе рождение — но как, беспомощным калекой, обреченным даже не на одиночество, которое еще могло вас утешить, но из моего упрямства — на самую паршивую компанию, какую только можно вообразить! Вы терпите меня, прекрасно понимая, что вы избраны мною как инструмент для удовлетворения чувства долга, но ничуть не сопротивляетесь — ну, только вот сейчас, полгода спустя, когда служанка обокрала вас на кусок хлеба и оставила мерзнуть под семью ветрами! Но и о ней вы волнуетесь и просите вернуть, еще и себя вините за черствость!.. Как скоро вы стали святым, Адэр? Быть может, мне тоже следует полетать с крыши, чтобы постигнуть сущность бытия?!
      Мистер Адэр оставался совершенно спокоен, несмотря на склонившегося над ним мистера Ньювилла, что весь так и исходил раздражением и злостью, словно кастрюля с кипящим молоком, и сказал легко и просто:
      — Пожалуй, я полюбил жизнь.
      Мистер Ньювилл отошел к окну, и Мисси слышала теперь каждое слово отчетливо, будто молотком вбивали гвозди: резко, сухо, четко:
      — Не умею любить. Никого. Никогда.
      — И в первую очередь — себя.
      Губы мистера Ньювилла дрогнули в улыбке — злой, жестокой, — и разомкнулись:
      — Ненавижу. И вас. За то, что понимаете. 
      С жалостью смотрел мистер Адэр на мистера Ньювилла, пусть тот не спешил оборачиваться. Может и хорошо, подумала Мисси, что мистер Адэр не видит этой усмешки своего друга — кажется, так мог усмехаться лишь дьявол.
      А может, именно из-за своей неосведомленности мистер Адэр допустил промашку — выпустил из себя вопрос, заключенный в один звук:
      — А…
      — Не знаю, — оборвал мистер Ньювилл громко, и тут же повторил эхом: — Не знаю… Мне очень хотелось, но… — сжал зубы и выпалил: — Но вы же сами ответили! Что же, значит, «черт с ним»? Так вы сказали, так!..
      Мистер Адэр сцепил руки и робко пожал плечами, но мистер Ньювилл качал головой и говорил свистящим шепотом:
      — Да, так и есть, черт с ним, а он — с чертом, с бесом, маленьким бесом на руках он остался, он оставлен… Мною. А ведь мы вместе породили его, этого бесенка, но мне пришлось оставить их вдвоем — показалось, так будет лучше. Для кого — для меня? Успеть спастись. Обрести хотя бы надежду — в вас, Адэр, в вашей несчастной судьбе, неожиданно чистой, едва ли не блаженной!.. Прикоснуться к вашей чистоте, как вошь вцепиться — а их бросить. О, он вышел хорошей матерью, а я — никудышным отцом. Так многие делают: обрюхатил и бросил, потому что никто не желает ответственности, вот и мне стало страшно. А он остался там, один на один. С чертом.
      Мистер Адэр сказал тихо, невесомо, будто с губ сдул пушинку:
      — Ева…
      — К беде на ночь поминать усопших, — мистер Ньювилл медленно кивнул и опустил лицо в сухие свои ладони: — Да и она, знаете, была красива. Однажды, в летний полдень. Она царствовала в Эдеме. Тогда они с Адамом зачали грех. Ему было немного страшно, а она гордилась.Тем, что они мыслили любовью.
      Мистер Ньювилл поднял взгляд. Глаза его были как у слепца — пустые и темные.
      — Она так там и осталась, Ева. В тростнике у реки, где дикие розы цветут. Она поранила палец о шип, вода стала красной от крови. И там, в омуте, она лежит, на самом дне. Мне даже не пришлось ее хоронить.
      Мистер Адэр медленно покачал головой, приложил пальцы к губам, словно удерживая слова, брови его сдвинулись в печальной радости, и он сказал лишь, тихо-тихо, шепотом:
      — Но ведь он вас любил.
      Мистер Ньювилл вскинул голову, и отблеск свечи выловил не лицо — посмертную маску. Глаза полнились мукой и тоскою, а посеревшие губы размякли в немом вскрике.
      Мисси не выдержала — уже давно зажимала себе ротик ладошкой, медленно то отступая, то придвигаясь обратно к окну, но сейчас — побежала. Башмак стукнулся о камень, нос Мисси стукнулся о ступеньку, и закоулок огласил детский крик боли и страха. Будто хлопнуло окно, скрипнула дверь, послышались голоса; Мисси, враз онемев от ужаса, не пытаясь даже встать, поползла по грязи прочь — ведь увидят, схватят, оттаскают за волосы эту паршивку, дрянную девчонку…
      — Дуреха, куда ж ты поскакала, коза эдакая!..
      Ее поставили на ноги — она еще сопротивлялась, но как только поняла, что железная хватка на ее плечах — руки мистера Ньювилла, выбежавшего без пальто на холод улицы, — так тут же сникла, подобно тряпичной кукле. Она оказалась во власти хозяина, как раньше — во власти отца, когда тот решал для разнообразия обратить внимание и на такую пигалицу. Смотрел мутно и тяжело, и единственное, что видела Мисси — себя саму, беленькое смурное пятнышко в черных провалах отцовских глаз. Бывала Мисси и на ярмарке не раз, и там как-то проезжал заклинатель змей — вот так же неотрывно и обреченно глядели мышки на тварь, прежде чем та их пожирала. Так смотрела Мисси и на мистера Ньювилла, не прятала взгляд, в беспомощном смирении ожидала, пока откусят ей голову.
      Мистер Ньювилл, сухой до хрупкости пергаментного листа, холодный, с глазами-стеклышками, серыми как ноябрьское ненастье, не смог бы откусить одним махом, а вот перегрызть тонкую шейку малютки Мисси своими мелкими острыми зубками — на раз-два.
      А у Мисси даже слез не осталось, такой пропащей показалась в тот краткий миг собственная жизнь, что и оплакивать ее стало глупо.
      Мистер Ньювилл изначально зарекомендовал себя как человек большого ума. Все эти книги, ученые словечки, не спальня, а прежде всего — рабочий кабинет, строгий учет, с которым он вел хозяйство — мистер Ньювилл жил по строгому расчету, не выходя за рамки, к слову сказать, предельно узкие, и единственное объяснение, почему этот человек не задохнулся в собственной клети, находилось в его тощей груди и костлявой спине. И каменном сердце, конечно же.
      Так Мисси совсем не могла разобраться, почему же тогда сейчас мистер Ньювилл вел себя столь глупо. Почему, поймав преступницу, медлит со справедливой карой, смотрит странно на свою добычу, а глаза его, стальные, подергиваются рябью и вот уже блестят под толщей слез.
      —…пальто твое где, козочка? Нам сопли твои в яичнице не нужны… Пошли, говорю, пошли.
      Они оказались в доме; они оказались дома. У Мисси кружилась голова, руки тряслись, объятые жаром, но пальцы все еще леденели, а когда на пороге показался мистер Адэр со своим креслом, так еще и сердечко заколотилось прям поперек горла. За что ухватилось гаснущее сознание — так это за ласковую улыбку мистера Адэра, и Мисси, что-то попискивая, даже принялась за чай. Не вышло — чуть не обварила кипятком ноги, и мистер Адэр послал ее переодеться хоть в наволочку, пока до завтра ей не перепадет новая одежда. С чаем управился мистер Ньювилл, и Мисси, безумная от счастья и откровенно не верящая в чудо, вливала в себя чашку за чашкой, пока вконец не осоловела, и мистер Ньювилл не объявил, что доведет ее сегодня до дома.
      Мисси захлебнулась последним глотком. Долго кашляла, до слез, но слезы лились градом, и когда она отдышалась — ненадолго, пришли рыдания. Глупая, понадеялась, что раз ее сегодняшняя маленькая пакость прощена смехом, то большая ложь так и останется неприкосновенной. Стыд драл горло, а изумление в глазах хозяев выжигало последнюю липкую, цепкую мысль об обмане и сопротивлении.
      И Мисси рассказала им все.
      Поначалу они пытались ее успокоить и утихомирить, но с каждым скулящим словцом все больше терялись в удивлении, что вскоре обернулось потрясением. Когда она замолкла, ее настигло какое-то отупение: ничего не осталось кроме пустоты, даже страх отступил; просто хотелось спать.
      Мистер Ньювилл приблизился; Мисси молча глядела сквозь его белое лицо, верно, столь же белое, как и у той утопленницы, о которой он давеча говорил. Мисси без противления приняла бы оплеуху, подчинилась бы указанию на дверь. Она была готова, смирение объяло ее, хотелось лишь, чтобы поскорее: там она сойдет с порога и упадет лицом прямо в грязь и так и замерзнет в эту промозглую январскую ночь.
      Мистер Ньювилл протянул обе руки к ее плечам и прошептал что-то про необходимый отдых. Уложил ее на диван и прикрыл пледом, что подал мистер Адэр.
      Мисси возвела глаза, вмиг прозрев. Она лежала на хозяйском диване в гостиной, разморенная, согретая и сытая, а рядом хозяева что-то тихо говорили. Она прислушалась, отозвавшись на свое имя — говорили что-то трепетное и возмущенно-жалостливое, и наконец она разобрала, почему, почему, девочка, ты не сказала сразу?..
      Мисси хотела ответить, но ей уже велели спать. Завтра рано вставать, Мисси, ты обещалась овсянку с гренками, а тебе еще подшивать новое платье.
      Как они ушли, Мисси не помнила. Счастье ее было робким — она не верила, а еще и плохо соображала, захмелев от перебродивших мыслей и чувств. Разрозненных, словно лоскутное одеяло. О чайках, о хлебе. О пепле, о пледе. О новом, робком взгляде мистера Ньювилла и неизменной, мягкой улыбке мистера Адэра.
      Мисси засыпала и думала, что ведь, возможно, когда-нибудь случится, что она полюбит их обоих. Даже мистера Ньювилла.
      Мисси вскочила как ужаленная: невозможно, снова она оплошала! Оглянулась, поймав себя на том, что все же провалилась в сон: свеча на столе давно догорела, за окном черным-черно, всюду — тишина, а она, Мисси, не уложила мистера Адэра в постель, не совершив пред этим всех необходимых процедур! Получается, взвалила это все на мистера Ньювилла, терпение которого так и так сегодня испытало свой предел… И вот Мисси посмела развалиться на хозяйском диване и пузыри пускать!.. То, что ей сделали поблажку, простили великодушно и ее выходку, и ее ложь — это все пока оставалось немыслимым чудом, но даже самое невероятное счастье не освобождало от ответственности и обязанностей! А потому Мисси прямо босиком в одной сорочке побежала в комнату мистера Адэра, чтобы запоздало, но услужить… и остановилась у двери, за стуком сердца заслышав чужое дыхание. 
      Пригнулась к замочной скважине.
 



Чарр

Отредактировано: 06.03.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться