Заблудший

X

В день, на который был назначен обряд, Триаду накрыла песчаная буря. Жрецы уговаривали Овейга отложить свадьбу: опасно принимать важные решения и начинать что-то новое, когда Великая Дщерь заглядывает в проявленный мир. Овейг не соглашался, и в назначенное время все трое – Суав, Рависант и Овейг – предстали перед алтарем Амры. Обряд проводила прежняя суровая жрица, сухая и бесстрастная.

Тонкие веревки из конского волоса казались змеями в ее руках, каждое слово ложилось на слух ударом плети и отзывалось болью в еще не заживших ранах Суав. Амра взирала на нее равнодушно, а горячую руку Овейга и вовсе хотелось оттолкнуть. Невидимые путы собственных обещаний держали Суав крепко, и она внимала ритуальным речам суровой жрицы с трепетной покорностью, хотя в уме ее ярко и живо восставали картины недавнего прошлого.

Пойманная, Суав долго плакала, обняв колени своей покровительницы, каялась, клялась, что не ради себя обокрала Милостивую Амру. И рассказала про сестру. Жрица слушала ее молча, ничего не отражалось на ее сухом лице, лишь темные глаза нехорошо поблескивали.

– Амра Милостива, буду милостивой и я, – сказала жрица. – Но не перечь воле Матерей. Если они считают, что Рависант уготована иная судьба, так тому и быть. Потому я ни дам тебе ни сузы, чтобы выкупить ее.

Она наказала Суав, как любую другую жрицу, но словно бы за рядовую провинность. Для Суав, однако, эти пять ударов плетью были страшнее всякой казни: они должны были остаться извечным напоминанием, чтобы она никогда не забыла, как дерзнула обокрасть Милостивую Амру и как Овейг ее подставил.

Через отверстия в потолке сыпался песок. Рависант казалось, будто это сама Великая Дщерь благословляет ее союз с Овейгом. Иные песчинки на его тюрбане поблескивали крупицами золота. Суав же думала о том, что это лишь песок, который потом придется долго вычесывать из волос. Его хрупкий, тонкий поток заставлял ее все время поводить плечами, пусть она и боялась под тяжелым взглядом жрицы сделать хоть какое-то лишнее движение.

Когда обряд был окончен и путы из конского волоса были брошены в жертвенную чашу, Овейг вместе с Суав и Рависант отправился в дом Сандара, чтобы отметить свою долгожданную свадьбу.

Праздновали долго, до самой ночи, когда буря, наконец, утихла и улегся ветер. Сандар, Ноттиарн, Терниб и Эрдем поднесли Овейгу подарки. Сандар знал, что, если они с друзьями не позаботятся о том, Овейг войдет в совсем пустой дом. Рабы Сандара успели подобающе убрать комнаты, отведенные Овейгу в старом особняке возле Этксе. Теперь слуги несли туда подаренные ковры, кувшины и корзины, полные зерна, сушеных фруктов, сундуки с тканями, медную и посеребренную посуду.

Праздничная процессия проводила их до дома под звуки флейт и бубнов, под любопытными взглядами припозднившихся прохожих, Вестников и праздных горожан, смотрящих сквозь щели ставень. Суав была задумчива и молчалива, Рависант – весела и беззаботна. Улыбка не сходила с ее губ, и Овейг не сводил глаз со своей возлюбленной. Суав для него словно бы не существовала, за весь вечер они едва ли обменялись парой слов.

Рабы оставили в комнатах свадебные подарки и вместе с гостями смиренно покинули дом. Овейг еще видел теплые улыбки на их устах, отзвуки хмеля в голосах, в глубине которых таились тонкие нотки предвкушения: никто не избегал мыслей о том, сколько удовольствий ждет Овейга на брачном ложе с такими красавицами. Суав подошла к распахнутому окну и некоторое время стояла, глядя вслед удаляющимся гостям.

Когда последний из них покинул комнаты и веселые возгласы утонули в сгустившейся на улицах ночи, Овейг повернулся к женам. Суав смотрела отстраненно, холодно, словно тело ее было чуждо всякому желанию. Рависант кусала губы, бросая на Овейга робкие влюбленные взгляды.

Прежде у Овейга были женщины: он часто коротал вечера и ночи с самыми соблазнительными из рабынь Сандара. А к Эсхейд ему так и не удалось прикоснуться, и дальше невинных ласк они в своей любви зайти побоялись. Теперь он очень смутно представлял, как быть с Суав и Рависант: уделять внимание одной из них было бы нечестно. Суав было безразлично – он это видел, – но Рависант была недостаточно смелой, чтобы позволить сестре молча смотреть.

Овейг прикоснулся к разуму Суав мыслью:

«Ты же любишь свою сестру, Суав. Помоги ей не робеть. Ты теперь моя жена. Разве тебе позволено оставаться в стороне?»

Горьковатая улыбка тронула губы Суав. Она затворила ставни, подхватила сестру за талию и подвела ее к Овейгу. Рависант вопросительно посмотрела на Суав. Ее улыбка стала почти торжествующей: в хорошо знакомом ремесле она искала отдушину, стараясь думать о том, что будет ублажать очередного гостя Обители, а не нелюбимого мужа. Ее сердце было пусто и жаждало только свободы.

Овейг поцеловал запястье Рависант и позволил ей начать развязывать тагельмуст.

***

Суав проснулась первой. Просторную комнату заливали горячие солнечные лучи, с улицы слышны были шаги и разговоры, на первом этаже кто-то гремел утварью, и тихо хныкал чей-то ребенок. Невольно подумав о том, что служение Амре для нее, должно быть так и не кончилось, Суав села. Свет приятным теплом ложился на кожу, спину едва уловимо тянуло болью. Новый дом Суав был чужд и незнаком, она не торопилась встать и начать хлопотать по хозяйству, в этом полагаясь на сестру, которая спала в объятиях Овейга. Во сне Гарван был обыкновенно прекрасен. Черты его, овеянные безмятежностью сна, казалось, были наполнены неуловимым сиянием, манящим взор. Это отзывалось в Суав негодованием сердца. Она знала, что все в этом мире – и простое, и сложное – состоит из более мелких элементов, самое красивое может таить уродливое, а самое страшное может быть не лишено и крупиц красоты. Она чуть подалась вперед, чтобы пристальнее вглядеться в лицо Овейга, надеясь увидеть хоть что-то несовершенное. Казалось бы, подбородок островат, а линия челюсти тяжелая, как у статуи, нос не так прям… Веки Овейга дрогнули, пелена сна рассеялась, потревоженная пристальным взглядом Суав. Рависант тоже проснулась.