Заблудший

XV

Я вижу образ твой — когда далеко в поле

Клубится прах,

И в ночь, как странника объемлют поневоле

Тоска и страх.

…

И я везде с тобой, хоть ты далек от взора!

С тобой везде!

Уж солнце за горой; взойдут и звезды скоро…

О, где ты? где?

Иоганн Гёте
«Близость милого»

Амра, очевидно, покинула его. Он забросил музыку, перестал слагать стихи и давно не появлялся на поэтических вечерах в Этксе. Чрева его жён оставались пусты и бесплодны, но это его не печалило. Он знал, что Рависант навещает Мейшет и Вириде и трудно было не догадаться, о чем она просит. Суав все ещё вышивала своё покрывало, не разделяла тоски Рависант и, Овейг был уверен, делала все, чтобы ничего не менялось. Она не верила в их союз, но какие надежды дремали на дне ее души – для Овейга оставалось загадкой.

Ему стала сниться Эсхейд, более прекрасная, чем она была в жизни. И, просыпаясь, он чувствовал разочарование и давно забытую горечь утраты, когда видел рядом с собой Рависант. Об Эсхейд он стал думать чаще, чем прежде, она тревожила его своим дивным образом – во сне, и отзвуками воспоминаний – когда Овейг бодрствовал. Он больше не находил ни упоения в нежных объятиях Рависант, ни необузданной страсти в жарких, пусть и неискренних, ласках Суав. Иногда ему казалось, что он – юноша, запертый в чужом гареме: вокруг полно красавиц, но ни к одной не прикоснуться, ибо наказание – смерть.

Он стал чаще видеть райских птиц, которых недолюбливал Эмхир. Хлопанье их крыльев было слышно среди ветвей дерев, птицы роняли свои чёрные перья у его окон, чёрными кометами перелетали с дерева на дерево.

Что-то звало его, что-то манило, тревожило. Анданахти больше не являлась, но просьба ее теперь казалась единственным, что могло спасти Овейга. И однажды он, ничего никому не сказав, взял из конюшни заговоренного коня и выехал из города.

Много долгих дней он странствовал по пустыне, избегая стоянок племён и караванов, подчиняясь едва уловимому чувству, далекому зову. Ветер заметал его следы, пыль гасила синеву одежд, дневной жар казался агонией разума, холод ночи – отрадной погибелью. Вскоре он уже не знал, где находится, покинул ли границы Триады, и не мог вспомнить, от какого берега реки начал свое странствие.

Он остановился недалёко от незнакомого гиблого места. Раскалённый воздух чуть подрагивал. Овейг спешился и осмотрелся. Он знал, что где-то здесь, глубоко под землею, что-то есть, быть может, то, что он ищет. Ему бы хватило сил, чтобы поднять песок и развеять его по ветру, обнажив то, что скрыто, но без разрешения тревожить Великую Дщерь было опасно. И Овейг, опустившись на колени, обратился к самой Пустыне: «Я, Ищущий, все забывший, пришел к тебе просить о помощи. Сними покровы, доверь мне тайну, отдай мне то, за чем я пришел, если оно – моё».

На несколько мгновений воцарилась жаркая неподвижная тишина. Конь тревожно заржал и ускакал прочь, взметя тучу пыли. Поднялся ветер, казалось, дрогнула земля и песок вздыбился морской волною, золотистыми ручьями и потоками; звонкозвучным наполненный шипением, он отступил, осел и открыл взору Овейга древние руины: колонны и арки, квадраты залов, пустые купальни и… кости. Скелеты выступали из песка то тут, то там, переломанные, разбитые, перемешанные с украшениями, оружием, остатками какой-то мебели. Овейг спустился по широкой лестнице – вероятно, Дщерь открыла ему не весь дворец, – и пошел по коридору, похожему на те, что он видел в старых особняках Афлетана. На некоторых арках можно было различить полустершиеся письмена. Они казались Овейгу смутно знакомыми, но прочесть их он не мог.

Всюду ему встречались остатки внезапно почившей роскоши: обломки лир, остовы дафов, раздавленные кубки, медные и золотые блюда, потускневшие бронзовые и серебряные зеркала, оплечья, разбросанные самоцветы, серповидные мечи, монеты и остатки щитов. Овейг исходил много комнат и всюду что-то находил, но всё было не то. Он не знал, как выглядит царская цепь и где она может быть. Руины полнились шипением мелких песчинок, тревожимых ветром, древний камень быстро нагревался на солнце.

Овейг оказался в просторном зале, где почти не было костей. Только череп, словно бы вросший в основание стены, глядел на Овейга пустыми глазницами, скалясь насмешливо и горько.

«Если и здесь ничего не найду, то уеду ни с чем», – подумал Овейг.

В сундуках оставалось много золотых монет и больше ничего. Овейг поднял с пола золотое запястье, вытряхнув из него мелкую кость, покрутил в руках и бросил в угол.

«Ты, Анданахти, говоришь, что я знаю. Что я помню, – он оглянулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. – Но я не знаю. И не помню. Что ты мне скажешь теперь? Лечь и уснуть под этими песками? Не возвращаться, пока не найду? Я и так послушен твоему приказу, хотя кто ты такая? Всего лишь жрица, сбившаяся с пути».

Послышалось хлопанье крыльев. Овейг поднял глаза и к своему удивлению увидел, как на остов колонны опустилась черная райская птица с длинным хвостом. Ее никак не могло там быть, ведь эти создания никогда не покидали садов. Птица наклонила голову, сверкнув синими глазами. Овейг, точно зачарованный, стал подходить ближе, медленно, опасаясь спугнуть. Что-то хрустнуло под его ногой. Он опустил взгляд и увидел, что из песка выступил край золотой цепочки. Тонкие звенья ее переливались на солнце. Он наклонился и поднял украшение. Оно оказалось длинным, ветвистым, странным и сложным, мелодично звенящим, и будто бы тянущим силы.