Зачарованная деревня

Часть 1. Глава 2. Могильник

1

Люди нервничали — Вера, впавшая в лихорадку, пугала их. Йогыч пытался пресечь слухи, объясняя, внушая, что болезнь связана с сильной тоской по пропавшему мужу, но его доводы ничего не меняли. Людям были нужны сплетни — они питались ими — получил порцию чужого горя и своя жизнь кажется не такой убогой. Признаться, способ хорошо ему известный…

Большую часть жизни Йогыч провел у магазина: день начинался в ожидании его открытия, горло нестерпимо рвала сухость и только доза 40-градусной могла ее смягчить; сюда стекались все местные сплетни, которые в подробностях смаковались долгие часы; под конец дня уже нельзя было толком вспомнить, о чем шла речь, — главное, голова была плотно забита чужими горестями, — еще несколько глотков… и вечер заканчивался блаженным забытьем. Когда деньги на «горькую» кончались, Йогыч ездил в город — работал грузчиком или продавал старые вещи и книги. Много средств на существование ему не требовалось: зимой и летом он обходился старыми штанами и протертой до дыр фуфайкой, которая заменяла ему одеяло; электричество в его доме давно отключили, а дрова для обогрева он всегда мог найти в лесу.

Он даже не заметил, как пролетели два десятка лет. Да и кому они нужны! Только продолжать нюхать вонь пустого грязного дома и думать, где бы достать денег. Лишь одно пугало: отражение в зеркале — где стоял старик с гнилыми зубами, красными волдырями под глазами и с морщинами, которые невозможно разгладить, настолько они впечатались в лицо и слиплись между собой. А ведь ему только сорок!

Но что есть время, если в конце всех лет он окажется рядом с той, что покинула его и взошла на небеса?

Однажды это почти сбылось, — как-то зимой, напившись, он свалился в канаву и чуть на смерть не замерз. Сквозь дремоту Йогыч чувствовал ласковый холодок, который разрастался откуда-то изнутри, сковывал изнуренное тело, обволакивая каждый член цепким леденящим духом и успокаивал, усыплял… Мутные сны заполонила живая, движущаяся чернота, которая укачивала на руках и звала… Он только должен был дать согласие и жизнь закончилась бы, ведь ему нет места на земле — он не нужен ни одной живой душе. Йогыч с радостью прервал бы бессмысленную схватку, отдавшись темным волнам, отказавшись от себя и от своей потухшей души.

Но его вырвали с того света: сильными руками, громкими словами, горячей водой; словно младенца, его кормили и купали, закутывали в теплую, пахнущую свежестью одежду. Его новым отцом стал Андрей Александрович, предприниматель, который чудом выбрал захолустную Рысевку для ведения своих дел и переехал сюда всего за пару месяцев до «смерти» Йогыча. Как только Йогыч пришел в себя, Андрей загрузил его работой, не давая ему даже нескольких секунд на размышления. Так началась новая жизнь.

Тяжелая физическая нагрузка на строящейся молочной ферме Андрея и нормальное питание преобразили Йогыча — он стал здоровее, сильнее, быстрее соображал; через полгода Йогыча заинтересовал компьютер, и он быстро освоил его, помогая Андрею с документооборотом; он брал на себя все больше обязанностей — строил новые загоны для скотины, убирал навоз, ездил в город за товаром и отвозил его, искал лучшие корма и удобрения, предлагал новые технологии и хитрости для того, чтобы увеличить прибыль. Ферма стала детищем Йогыча и его пристанищем, он жил работой, но как только оставался наедине с собой — боль снова находила его: волны грязи, ненависти к себе и к окружающим, тупое осознание одиночества. Как жалок он в попытках стать новым человеком, отказаться от прошлого! В такие минуты возвращался глухой, рвущий грудь кашель; Йогыч корчился на полу и заходился от внутренней агонии, которая наказывала за мгновения, когда в нем появлялась надежда. Никто не знал этого — все видели только сильного, поджарого мужчину, не сломленного горем. Его даже стали уважать... Йогычу такое отношение казалось неестественным, — ведь еще несколько лет назад он валялся по канавам и горланил пьяные песни на всю деревню; дети даже дали ему потешное прозвище Йогыч за то, что он вставал до рассвета и занимался растяжкой на вершине холма. Знали бы они, что только постоянные нагрузки на тело и мозг удерживают от срыва…

Йогыч отхлебнул остывшего чая и заставил себя сосредоточиться на проблеме: народные сходни нарушили порядок, который он так любил и всеми силами поддерживал, они породили слухи, запугивающие приезжих на поселения семьи рабочих, и их производительность начала падать, — такими темпами все его планы и тщательные расчеты обещали превратиться в макулатуру; теперь, куда бы не зашел Йогыч, отовсюду слышались шепотки, люди неустанно обсуждали невнятные пророчества Веры, и только завидев его, начинали работать. Ничто не могло их переубедить — все сводилось к одному: жить здесь неспокойно, звери взбунтовались (по ночам, как назло, из леса частенько раздавался чей-то вой), а люди стали пропадать (сюда прицепилась и история со старым Михой, который в запое проспал у соседей в бане двое суток — его нашли, но унять панику уже было невозможно).

Но больше всего в коллективном помешательстве раздражало откровенное вторжение в семейный уклад и отношения Колесниковых, которые обсуждались на каждом углу; Йогыч, сколько себя помнил, дружил с Юркой, а Вера всегда умела выслушать его, и, пожалуй, только в их доме он находил покой в самые беспросветные дни. Сплетни вокруг их семьи начались больше двух месяцев назад. На охоту Колесников всегда уходил на несколько дней, ночевал в старом охотничьем срубе, а по возвращении всегда приносил много добычи, большую часть которой раздавал по соседям. И вот прошло четыре дня, неделя, а его все не видно. Его лайка, поджав хвост, сидела на участке и неотрывно смотрела в лес, будто бы знала, что с хозяином неладно. Вызвали полицию — результата ноль. А как же иначе — Юрка все тайные тропы знал — по лесам и болотам чуть ли не с пеленок бегать начал, как его найдешь? Ищейки, которых привезли в помощь, тоже хвосты поджали и бегали за служителями закона след в след, да так «наискались», что, воротившись, первыми в машину забрались и наотрез отказались вылезать. Вера же совсем худая стала. Теперь Йогыч приходил ее успокаивать, но она молчала, а когда горе в себе держишь, только хуже становится — вот и переполнило оно ослабевшую женщину: закрыла она все окна в доме, погасила свет и легла, а наутро встать уже не смогла. Привезли врача, но что тут скажешь? Йогыч по себе знал, что спасти может только борьба. А ради кого ей теперь сражаться?