Загадка Старого Леса

Глава XXII

Спустя несколько дней полковника навестил Маттео. Проколо сидел у себя в кабинете и начищал готовальню.

— Ну что, какие новости? — полюбопытствовал ветер тоном, в котором явно недоставало почтительности.

— Никаких, — ответил Себастьяно Проколо. — Дело не выгорело, я все провалил и к тому же, боюсь, подставил самого себя.

И полковник рассказал Маттео, что произошло в лесу, не забыв упомянуть и о шепоте неведомого ветра; очевидно, кто-то заметил, что Бенвенуто остался один, и весть разлетелась по чаще. Подозрение, судя по всему, пало на него, на Проколо.

И еще полковник добавил, что со своего возвращения он больше не слышал позорящих его имя сплетен. Возможно, ему все померещилось, ведь он тогда порядочно устал.

Маттео слегка разочаровался в полковнике и даже не попытался ободрить его. Зато сказал, что духи Старого Леса жадны до новостей и часто обсуждают совсем незначительные происшествия недели напролет.

Эти слова, конечно, вырвались у Маттео от досады, от желания отомстить полковнику за нанесенные оскорбления. Как бы то ни было, Проколо насторожился. После этого он несколько дней кряду бродил по Старому Лесу и прислушивался, не доносится ли сверху предательское бормотанье ветра. Но ничего, что могло бы выставить его в невыгодном свете, не услышал.

Однако тревога его не улеглась. Он опасался, что в лесу Бенвенуто откроют правду и мальчик разболтает все приятелям. И полковник нередко следил за племянником, тайком шел за ним по пятам, когда тот отправлялся в лес, и порой доходил вот так до Спакки, где товарищи Бенвенуто почти каждый день устраивали игры.

Спакка находилась на северо-западной оконечности леса в трех километрах от пансиона, это была широкая треугольная поляна. Почему она носила такое название — трудно сказать. На одной ее границе стоял строй елей-великанов, по другую сторону начинался унылый и каменистый Сухой Дол. На краю поляны примостилась заброшенная хижина, где раньше жили лесники.

Оставаясь незамеченным, полковник с любопытством наблюдал за детьми, игравшими по правилам, которых ему так и не удалось постичь (как известно, мальчишечьи игры — одна из самых таинственных вещей на свете). Тем не менее он сообразил, что в основе игры лежали военные действия. Проколо сразу приметил, что Бенвенуто, который не мог тягаться в силе и ловкости со своими товарищами, всегда стоял в последнем ряду и слепо подчинялся Берто, признанному вожаку. Что касается происшествия в Старом Лесу, полковник не слышал, чтобы мальчик хоть словом обмолвился о случившемся.

Полковник был поражен тем, что во время ребячьих игр в этой части леса начиналось необычайное оживление: слетались птицы, точно стараясь оказаться поближе к детям, — на деревьях их собиралось несметное число; вокруг суетились белки и сурки, которых тоже было не счесть. Даже вершины елей покачивались сильнее обычного, словно между духами происходили интереснейшие беседы.

Оживление царило недолго. Стоило полковнику приблизиться к поляне, как птицы умолкли, белки и сурки бросились врассыпную, лес окутала тишина, набежали мрачные тучи. Мальчики играли уже без прежней прыти. В воздухе разлилось тяжелое, вязкое оцепенение.

Понаблюдав такое раза два или три, полковник пришел к выводу, что именно его присутствие, пусть даже дети о нем и не подозревали, разрушало гармонию. Он был удручен этим и оскорблен до глубины души. Выходит, лес к нему не благоволит, отторгает его. Ведь ясно, что в этом ликующем уголке природы он лишний, он противен деревьям и птицам.

Но полковник все-таки продолжал следить за играми мальчиков. Поняв, что многое от него ускользает, поскольку лес настроен враждебно, Проколо освободил от дневной службы сороку, своего нового часового, и попросил ее дежурить у поляны, наблюдать за играми и потом, вечером, обо всем ему докладывать, не опуская мельчайших деталей. Так Себастьяно Проколо узнал немало нового.

Однажды сорока сообщила:

— Бенвенуто сегодня говорил о тебе.

— Вот как? — отозвался полковник, не сумев скрыть волнения.

— Да, — подтвердила сорока, — Бенвенуто сказал своим приятелям, что ты много воевал и что как-то раз он украдкой вынул из ножен твою саблю, которая висит на стене, и обнаружил засохшие следы крови; и еще — что нашел в книге фотографию: ты верхом на черном коне мчишься в атаку на врага. И прибавил, что вырастет сильным, как ты, ведь у вас в роду все были чуточку худосочны в детстве, однако потом возмужали.

Товарищи подняли его на смех, — продолжала сорока, — заявили, что ты никогда не сидел в седле, и в атаку на войне теперь не ходят, и с саблей не сражаются, стало быть, все это небылицы.

Тогда Бенвенуто обругал их скверными словами. Берто, самый крепкий и рослый, предостерег: напрасно ты, мол, умничаешь, на самом деле ты жалкий трус. И стал наступать на Бенвенуто. Тот попятился, и Берто сказал: «Вот видишь, ты трусишь». — «Черта с два!» — ответил Бенвенуто и больше не сдвинулся с места. Берто ударил его кулаком, угодил прямо в подбородок. Бенвенуто даже не вскрикнул, просто свалился на землю и до сих пор так и лежит. Наверное, потерял сознание.

Минуты две-три полковник молчал. Сорока между тем, устроившись на спинке стула, раздраженно чистила перья.

Наконец Себастьяно Проколо сказал:

— Погода стоит жаркая. Духота.

— И правда, — ответила сорока, смутившись. — День выдался жаркий.