Заговор Высокомерных

Размер шрифта: - +

Глава XXVI

1922 год, Париж

Десятилетняя Ксения невольно начинала забывать русский. Мать теперь стала владелицей целого театра[1]. И у нее не было времени часто общаться с дочерью. С той занимались нанятые преподаватели, как с настоящей маленькой дворянкой.

Большевики победили. Ее гувернантка говорила, что сожженные усадьбы, взорванные храмы и тысячи погибших были кровавой данью этой победе. Сама же Ксюша еще ничего конкретного о революции не думала. Переворот был чем-то абстрактным и далеким. А вот ее отец и прошлая жизнь - реальностью, которую уже не вернуть. Она словно канула в Лету вместе с Российской империей.

Мать говорила, что все имущество ее отца в России национализировали. Ксюша не знала, что это значит. Сейчас на те события она смотрела иначе, не как ребенок, а уже более осознанно - почти как юная барышня. Ведь теперь из уроков истории она знала, что такое политика и государственный строй. Но весь ужас произошедшего навсегда поселился в ее душе.

Ксюше часто снилась та страшная суматоха ночью в усадьбе, то, как няня несла ее на руках в парк, как сама она, напуганная огнем, бежала подальше от дома и как увидела карету. В экипаже была ее мать. Точнее, тогда еще она не знала, что эта светловолосая молодая женщина – ее мама. Увидев одиноко стоявшую посреди заснеженного парка девочку, Николетта взяла ее на руки, прижала в себе и унесла в карету. Она ехала сюда, чтобы, наконец, забрать дитя. И так вышло, что провидение ей в этом помогло. А теперь Ксюша вновь и вновь видела во снах багровое зарево, которое поднималось над зимним лесом, когда экипаж увозил ее все дальше от отцовской усадьбы. Словно кровь разлилась по темному небу... Говорят, дети быстро все забывают. Но с тех пор прошло уже пять лет, а воспоминания не давали ей покоя.

На этот день была назначена премьера новой постановки «Чайка» по Чехову. Ксюшу тоже привезли в театр. Для нее подготовили специальное место в «королевской» ложе, рядом с Николеттой.

Хозяйка не разделяла тягу многих театральных руководителей к легким жанрам. В маленьких театриках, появлявшихся в то время как грибы после дождя, нередко ставились бульварно-порнографические постановки, призванные развлечь уставшую от войны публику. Но Николетта выбирала для репертуара только серьезные пьесы.

На премьеру приехало много русских эмигрантов. Театр хоть и был небольшой, построенный совсем недавно и настоящих королей никогда не видавший, но русские его очень любили. На премьере присутствовали важные персоны города, крутились журналисты. В фойе прохаживались под руку с лощеными кавалерами дамы в изысканных платьях и шляпках или даже в приталенных пальто «а-ля рюс», введенных в моду Коко Шанель. Кому-то хотелось продемонстрировать причастность к модному течению - феминизму, кому-то - соответствовать образу праздной и изнеженной утонченной женщины.

Вот мелькнула русская расписная шаль. Другая дама гордо вскинула головку, чтобы похвастаться короткой стрижкой под названием «паж». Мужчины в большинстве своем взирали на это равнодушно. Гости курили, пили шампанское, делились сплетнями. По фойе плыли запахи сигар и духов. В общем, это был обычный вечер местной русской элиты, пережившей войну и революцию, почти не имеющей средств, но все равно желавшей блистать.

Хозяйка вечера сияла! Ее сережки сверкали в свете люстр и при покачивании разбрызгивали вокруг мириады алмазных отблесков. Она со сдержанной улыбкой принимала букеты и цветистые поздравления от каких-то наряженных, словно павлины, людей, отвечала на комплименты.

Ксюше было скучно. Девочка отошла к дальнему окну, забралась с ногами на подоконник и, скрытая длинными, в пол, шторами, стала смотреть на улицу, на подъезжавшие автомобили, экипажи и спешивших к театру людей. А еще на то, как красиво кружится снег, ложась на землю. Когда-то она точно также глядела в вечернее окно на снег, тихонько сжимая на груди под платьем орден отца… Девочка до сих пор всюду носила его с собой и так и не призналась в этом матери. Даже когда они в буквальном смысле голодали, и мать вынуждена была соглашаться на любую работу, какую только предложат. Этот орден – единственное, что еще связывало Ксюшу с прошлой жизнью. Но теперь она понимала, что, может быть, отдай она его Николетте, их существование в Париже стало бы гораздо проще.

Однако мать сумела выкарабкаться из нищеты, устроиться в театр и даже получить несколько главных ролей. А потом владелец этого театра – пожилой аристократ с русскими корнями – скончался от сердечного приступа, завещав свое детище актрисе. Ксюша понятия не имела, почему так произошло. В отношениях она пока разбиралась плохо. Была Николетта его любовницей или просто восхищала своим талантом – это так и осталось для Ксении загадкой даже когда она, став взрослой, думала о том времени.

На самом деле Николетта тоже не испытывала восторга, который вынуждена была демонстрировать публике. Ей хотелось спрятаться от назойливого внимания. Казалось, что все чувства обострились до максимума. Может быть, поэтому в какой-то момент она вдруг почувствовала на себе упорный взгляд. Обернулась, поискала глазами и обмерла. В нескольких шагах от нее стоял, потягивая шампанское, Волговский. Граф тут же отсалютовал ей бокалом. Но не его взгляд она так явственно ощутила на себе. Рядом с Алексеем находился мужчина, в котором актриса узнала киевского предводителя восставших рабочих. Александр Григорьев. Так ли его звали теперь? Он кивнул ей, и приблизился.

Когда он целовал ее руку, Николетта опустила веки и тени ресниц легли на бледные щеки. Короткой вспышкой в памяти возник момент их прощания на вокзале взбудораженного предчувствием беды города. Тогда без слов было сказано так много! И сейчас она не могла произнести ни звука, да и взглянуть на него не решалась. Нынче, в элегантном черном фраке, он разительно отличался от себя того, в бушлате и грубых сапогах до колен. Ну, какой из него революционер? У него такое красивое благородное лицо, такие манеры. Он ни на военного не похож, ни на шпиона. Он точно дворянин, аристократ – решила она.



Елена Тюрина

Отредактировано: 29.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться