Записки у изголовья

Ночью восьмого месяца какого-то числа

Жар­кие дни вось­мо­го ме­сяца. 792 год.

      «Я ро­дилась в пре­фек­ту­ре Хок­кай­до в го­ду 775-м седь­мо­го ме­сяца ле­та. Мой отец за­нимал вы­сокую по­лити­чес­кую дол­жность — мы жи­ли в боль­шом до­ме на глав­ном прос­пекте го­рода. У ме­ня бы­ло все. Од­на­ко… за­нима­ясь де­лами го­сударс­твен­ны­ми, отец не за­ботил­ся о здо­ровье, и сле­пота тяж­ким бре­менем опус­ти­лась ему на ве­ки. Ког­да мне ис­полни­лось семь лет, его служ­бе при­шел ко­нец. В тот мо­мент, я еще не ве­дала о сво­ем бу­дущем: о том, что ста­ну мё­бу и бу­ду жить во двор­це, о встре­че с мо­лодень­ким чи­нов­ни­ком и Его ве­лико­лепи­ем им­пе­рато­ром Тори Мин. О том, что у­еду с ос­тро­ва на­сов­сем…

      От­ца сох­ра­нили при служ­бе в низ­кой дол­жнос­ти и поз­во­ляли де­лать та­кую ра­боту, ка­кую мо­жет вы­пол­нить че­ловек ли­шен­ный зре­ния. Мы сме­нили прос­торный дом с ма­лень­ким пру­дом под де­ревом эно­ки на ма­лень­кую де­ревян­ную ла­чугу, жав­шу­юся к со­сед­ским до­миш­кам в по­ру хо­лод­ной зи­мы. Яр­кие кра­сивые шел­ка на де­шевые юка­ты. Вкус­ную мно­го­об­разную еду на рис.

      Ког­да мне ис­полни­лось две­над­цать, ма­ма умер­ла. Ее пос­ледние сло­ва я вы­сек­ла рас­ка­лен­ным же­лезом у се­бя на гру­ди; я пом­ню ее тря­сущи­еся ру­ки и дро­жащий го­лос, пол­ный бес­по­кой­ства за мою жизнь. Она не ду­мала тог­да о се­бе, она ска­зала мне: «Отец обес­по­ко­ен тво­им бу­дущим, Лю­си. Он все ре­шил. В год тво­его сем­надца­тиле­тия ты ста­нешь мё­бу, ты бу­дешь слу­жить им­пе­рато­ру и его бу­дущей суп­ру­ге. Мы с от­цом не мо­жем дать те­бе боль­ше­го, толь­ко ми­лость мо­лодо­го им­пе­рато­ра спас­ла нас от го­лод­ной смер­ти. Те­перь ты дол­жна от­дать долг его семье. Ты на­веч­но их. Дво­рец ждет те­бя».

      И она уш­ла. Я при­няла ее пос­леднее же­лание, как свое собс­твен­ное. Я го­тови­лась стать мё­бу: каж­дое ут­ро я вста­вала с рас­све­том и мо­лилась за им­пе­ратор­скую семью. Я по­люби­ла гос­по­дина и его суп­ру­гу боль­ше, чем се­бя. Я на­учи­лась сла­гать хок­ки и тан­ки, я не бы­ла луч­ше Ми­ре в этом де­ле, но хо­рошей — точ­но. Все из­ме­нилось…

      Это мое пер­вое ле­то в Ки­ото, и все сов­сем по-дру­гому. Я не мо­гу при­вык­нуть к здеш­ней жа­ре. Вспо­минаю, как вы­ходи­ли мы на глав­ный прос­пект Хок­кай­до, и се­вер­ное сол­нце с жар­ки­ми лу­чами гре­ло ли­цо, и хо­лод­ный ве­тер ли­цо ос­ту­жал, и пря­ди во­лос лез­ли в рот и гла­за. Я при­вык­ла к прох­ла­де. Здесь же тя­жело ды­шать пол­ной грудью: влаж­ный воз­дух не­весо­мой ву­алью осе­да­ет на ис­сохших­ся бе­лилах. Еще на соб­ранных во­лосах. Они на­бира­ют­ся вла­ги, и вь­ющи­еся пря­ди рас­прям­ля­ют­ся под собс­твен­ной тя­жестью, при­липа­ют к го­лове, слов­но пок­ры­тые бычь­им жи­ром. Мер­зкое чувс­тво, хоть к зер­ка­лу не под­хо­ди — трес­нет.

      Ме­ня спа­са­ет ночь. Бла­го ночью сол­нце опо­чива­ет и прох­ла­да про­ника­ет сквозь щель при­от­кры­тых сёд­зи. Све­жий воз­дух, аки ох­ранник, бро­дит меж спя­щих на та­тами мё­бу и бдит их глу­бокий сон. Он це­лу­ет их ще­ки, во­лосы и но­сы, ще­кочет го­лые пят­ки, ку­та­ет в прос­ты­ни.

      Од­на­ко не ча­ру­ют ме­ня и день, и ночь, как ча­ру­ет ран­няя рань. Пе­тухи еще дрем­лют на жер­дочках в сво­их опо­чиваль­нях, сол­нце дрем­лет в не­бесах, толь­ко свет­ле­ющих на вос­хо­де. Мои со­сед­ки все еще спят, ук­ры­ва­ясь от све­жего вет­ра. Я то­же ле­жу, но гла­за мои от­кры­ты. Вок­руг ти­шина.

      Вы толь­ко вду­май­тесь в это по­ис­ти­не прек­расное сло­во. Ем­кое и кра­соч­ное, и ни­каких эпи­тетов не нуж­но, что­бы вы­разить его пол­но­ту. И все эти до­пол­не­ния: «ни шо­роха», «ни ду­ши» слу­жат лишь прик­ра­сой-ше­лухой, нуж­да­ющей­ся в очи­щении, как очи­ща­ют рис от ше­лухи. Ибо зер­но — цен­ней­ший дар по­ля, как точ­ное крат­кое сло­во цен­ней­ший дар тан­ки, на­писан­ной для до­рого­го че­лове­ка.