Зарема

Часть 11

Услышавшая эту новость Зарема замерла от охватившего ее ужаса! Грудь обручем сжала немыслимая тоска и боль. Слухи об этой Тане до нее, конечно, доходили, но она не придавала им никакого значения, но такое! Перед ее внутренним взором возникло доброе открытое лицо Саши. Да, что же это?! Быть этого не может! О, Аллах, когда ж это кончится?

- Как я устала выслушивать это бескрайнее море сплетен и гадостей, что обо мне и Саше распускают! – возмутилась Зарема вслух. – Но я-то себя знаю лучше других, и Сашу я знаю, поэтому, кто бы что ни говорил, какие бы предположения не выдвигал, основываясь на своем опыте, на своей, пусть тайной, глубоко спрятанной, скрытой, но все же безусловной испорченности. Именно испорченности! И не смотрите на меня так осуждающе! Для меня все эти разговоры абсолютно бессмысленны и только вызывают досаду. Со всех сторон меня атакуют, убеждают смириться, подчиниться, согласиться  на тот путь, что избрали для меня родители, когда я только родилась и не могла ничего сама решать. Но сейчас я выросла, во многом разобралась и не хочу, чтобы мою судьбу ломали через колено только потому, что я имела несчастье, родившись мусульманкой, полюбить русского парня, и от своей любви, и от его любви  не прятаться, не убегать.

Я ничего не украла, никого не убила, не пошла по рукам, и в Дербенте не одна я не ношу платок и не одна я отказываюсь выйти замуж за человека, выбранного мне родителями, не одна я хочу учиться, чтобы быть независимой ни от родителей, ни от будущего мужа.

- Ишь, ты! Будто с трибуны выступает! Ну, и ну! Немудрено, Абдул, что тебе с твоей старшенькой так нелегко приходится, - вставил въедливый родич.

- Так она у нас и с трибуны выступает, общественница. «Движение за освобождение женщин Востока» - слыхал? – спросил мужчину Абдул Галилович.  - Так она в нем состоит, набралась от них всякого. Там и выступать научилась, теперь ей никакая трибуна не страшна, нас воспитывает и не понять иногда, кто кого родил, и кто кого должен премудростям жизненным учить?

- Почему вы говорите обо мне в моем присутствии, как о неодушевленном предмете? – возмущенно спросила Зарема, стоя у стены с крепко сцепленными за спиной руками. – По-вашему выходит, что я должна уважать всех вокруг, а ко мне никто не должен относиться с уважением? Никто не должен считаться с моими взглядами, с моими желаниями, с моим мнением! Все вокруг озабочены только тем, как эти желания и стремления подавить, чем охладить мой бунтарский характер, как заставить подчиниться и принудить выйти за нелюбимого.

Зарема говорила напористо, но искренне, потому что хотела, чтобы ее, наконец, поняли и оставили в покое. Юную горянку несла на себе волна поднимающих голову молодых мусульманок, угнетенных и подавляемых столетиями, а в те предвоенные годы еще и призываемых государством учиться, становиться свободными и самодостаточными. Строптивый, упрямый, протестный характер Заремы очень соответствовал этой, во многом справедливой борьбе. Сжигающая ее юную душу запретная любовь к Саше Коваленко была ее заветной мечтой, ее знаменем, ее крылатой огненной колесницей, на которой Зарема надеялась долететь до того райского уголка на земле, где она будет со своим дорогим Шуриком, где станет его любящей и любимой женой, и тогда, а в этом она была уверена, счастье ее будет безмерным, бесконечным и божественно прекрасным, как в сказочном сне.

А пока шел 1940 год. Саша уехал работать в далекий совхоз, и вестей от него не было, а закончившую школу Зарему донимали ее родственники и родственники нареченного жениха, горевшие желанием сыграть, наконец, долгожданную свадьбу. Несмотря на многочисленные слухи о Сашиной измене с Таней и как будто бы даже женитьбы на ней, Зарема выйти замуж за сына участкового отказывалась наотрез. Скандал по поводу предложения Абдул Галиловича вернуть калым был таким большим и невыносимым, что Зарема пригрозила уйти из дома, если родители не смирятся с ее отказом выйти замуж.

Наконец, свое решение принял отец Заремы. Он вызвал ее к себе и объявил:

- Мы решили калым все-таки вернуть и пережить этот позор по твоей милости, но с условием, что ты не будешь даже заикаться о поездке к Саше в совхоз, не будешь просить нас отдать тебя за него замуж, а поедешь в Махачкалу на юридические курсы. Мы объясним, возвращая калым, что ты хочешь учиться на юриста, что ты уезжаешь в Махачкалу, а мы не можем заставлять их так долго ждать.

- Хорошо, я поеду учиться, я сама этого хочу, но предупреждаю, что не верю в Сашину женитьбу, мне он по-прежнему дорог, и, если я получу от него письмо, то ответ напишу, буду переписываться и ждать, когда появится для меня возможность выйти за него замуж.

- О, Аллах, сколько тебе повторять, что он давно женатый уже?!

- Значит, буду ждать, когда разведется! – заявила Зарема и вышла, хлопнув дверью. Она не хотела, чтобы кто-нибудь догадался о съедающей ее душу тревоге, чтобы кто-нибудь заподозрил о ее сомнениях. Ведь Саша почему-то не писал писем, и никаких вестей от него не было! А вдруг он, действительно, женился на Татьяне и забыл о своей Зареме?

Нет, Саша не был женат на Татьяне, хотя эта миловидная девушка и правда, его повсюду преследовала и добилась направления в тот же совхоз, но тут Саше помог директор совхоза, направивший ее в другую бригаду, расположенную в соседнем маленьком ауле.

Татьяна была худенькой высокой девушкой, однажды отчаянно влюбившейся и уверенной, что своим настойчивым приставанием к Саше, она добьется от него взаимности. Родилась Таня в Рязани, но выросла в Дербенте, потому что сюда прислали работать инженером-строителем ее отца. Мама работала зубным врачом, поэтому жила семья в достатке. Мать поддерживала ухаживания Татьяны за Сашей, давала ей деньги на подарки, и, как Саша ни отбивался, он этими подарками был завален по самую макушку. Но сердце Саши уже было занято любовью к Зареме, поэтому все усилия Тани вызывали в нем только чувства досады и жалости к ней.