Жара в Архангельске

Глава 25

На Медозеро опустилась тёмная августовская ночь.  

Лишь со стороны самого озера, застывшего, как зеркальная гладь, виднелась в тёмно-синем небе безмолвная светлая полоса, прочерченная чёрными силуэтами прибрежных сосен. За этими-то соснами и пропадал в темноте леса одинокий костёр, свет от которого неяркой звездой просвечивал между деревьями.  

Впрочем, костёр сей, согласно шашлычной инструкции, уже почти перегорел, и лишь горячие оранжевые уголья золотыми искрами потрескивали в темноте. Именно на таком огне и полагалось жарить шашлыки, которые Флудман и Хром Вайт пока только насаживали на шампуры.  

— Луку, луку побольше насаживай! — руководил Хром Вайт, — Я лук — ужас как люблю!  

Гладиатор, выкупавшись в Медозере, сидел у костра в одних плавках, играя в отблесках огня своим накачанным, мускулистым телом. Олива, накинув поверх купальника ветровку и распустив сушиться свои длинные, мокрые от купанья волосы, села на бревно рядом с ним. Она чувствовала жар, исходящий от тела Гладиатора, а Гладиатор близко ощущал запах её волос. Он вспомнил, как днём она плавала в озере, выделывая перед ним в воде сальто-мортале, вспомнил её прыгающую под купальником большую грудь, и ему захотелось придвинуться к ней поближе, вплотную...  

Олива почувствовала ещё больший жар, исходящий от его тела, но вместо того, чтобы отодвинуться, придвинулась к нему сама.  

Внезапно сзади послышался чей-то знакомый кашель. Олива обернулась, но ничего не увидела в темноте, хотя и догадалась, откуда был слышен этот кашель и кому он принадлежал. Но в данную минуту ей меньше всего хотелось думать об этом.  

— Тащи гитару, Хром! — распорядился Гладиатор, когда шашлыки уже ровными рядами жарились на угольях.  

Олива от восторга аж захлопала в ладоши.  

— Класс! Что петь будем?  

— Давайте «Снежную Королеву», — сказал Хром Вайт, настраивая гитару.  

Олива с радостной готовностью уселась посередине. Она обожала песни под гитару, особенно в кругу молодёжи тихим летним вечером. Господи, как она, бывало, завидовала тем компаниям во дворе, что по весне лабали на гитаре нехитрые цоевские мотивчики и нестройно подпевали своими ломкими юношескими голосами! Как ей хотелось тогда, в пятнадцать лет, выйти к ним, и присоединиться к песне! Но она не могла — она, Филипок, с которым никто не дружил и никто никуда не звал. Тогда Олива злилась на эти компании с гитарой, но в глубине души понимала, что злится она оттого, что завидует. Завидует, что они, те, что сидят внизу во дворе — вольны и свободны, что для них и эта весна, и этот двор, и эта гитара. Для них, а не для неё, жалкой и презренной чмошницы...  

И вот теперь, здесь, в Архангельске, в городе счастья, исполнились все её сокровенные мечты. И эта ночь, и это волшебное озеро, и эти ароматные шашлыки на углях, и чаёк, уютно булькающий в котелке, и красавцы-парни, окружающие её — всё это реально. И песня эта, перемежаемая красивыми аккордами металлических гитарных струн — лунным серебряным светом льётся прямо в сердце.  

— У тебя на ресницах я слезинки не встречу,  

Только серые льдинки у тебя на глазах...  

Я отдал бы полжизни за один только вечер,  

Проведённый с тобою в тишине при свечах...  

Олива самозабвенно пела вместе с ребятами, и не остановилась, даже когда мимо них тенью прошёл мрачный, угрюмый Салтыков, и с ненавистью посмотрел на неё. На какое-то мгновение Оливе стало стыдно, в голове щёлкнуло: «Встань и подойди к нему!» — но вставать с насиженного места не хотелось, а подходить к Салтыкову — тем более.  

«Подойти к нему? Перебьётся: я ему ничего не должна, — мысленно рассуждала она, продолжая петь, — Если и был у меня долг… — Олива вспомнила, как он заплатил за её общежитие и за пиццу в Питере, — Если и был долг перед ним, то я уже отдала с лихвой эти деньги… И вообще, нет никакого Салтыкова, а есть эта ночь, этот костёр и эта песня. Подло с моей стороны, но меня столько лет топтали в грязь, чмырили, унижали… У меня никогда не было счастья. Я заслужила; мне теперь всё можно!..»  

И она вдохновенно, полной грудью, завела припев:  

— А теперь ты нежная, королева снежная,  

Распустила волосы по белым плечам...  

Распустила волосы, но не слышно голоса,  

Потому что заняты губы у тебя...
 



Оливия Стилл

Отредактировано: 30.06.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться