Жажда

Размер шрифта: - +

ИСКУПЛЕНИЕ

Книга первая

 

ИСКУПЛЕНИЕ

 

Моя весна была зловещим ураганом,

Пронзенным кое-где сверкающим лучом;

В саду разрушенном не быть плодам румяным -

В нем льет осенний дождь и не смолкает гром.

(Шарль Бодлер «Враг», сборник «Цветы зла»)

 

 

Пролог

 

«Я грешен оттого, что жив,

Что поутру кровавую зарю встречая

и перед ней колени преклоняя,

ее одну боюсь, люблю и проклинаю».

 

Проходит все… Я сам не верил в это, пока безразличное время не доказало столь простую истину.

Любовь, боль, ненависть и даже жгучая ярость – ничто не длится вечно. Оставив вместо цветущего сада один пепел, все безудержные страсти растворились подобно призракам в предрассветной мгле, а образовавшуюся пустоту заняли банальная апатия с легким налетом безумства и звериная жажда, глушившая болезненные остатки человечности.

Ни от кого не зависеть, ни о ком не думать, забыть прошлое и не смотреть в будущее – казалось, смысл существования безвозвратно потерян вечность тому назад. Но однажды все изменилось... Слепой случай заставил меня отойти от воронки, что затягивала искалеченную сущность на самое дно преисподней. Случилось это на одной из улиц Амстердама в холодный осенний вечер 1959 года.

Я как раз отправился на охоту и уже наметил себе жертву – слегка пьяного, но опрятно одетого мужчину, недавно вышедшего из бара. Он беспечно брел вдоль темной улицы, тихо напевая глупую песенку про ”бедняжку Кет”, и совершенно не обращал внимания на тень, скользившую следом. Интересно, ждал ли его кто-то дома, с нетерпением поглядывая в сторону окна, укрытого мраком? Или его жизнь была так же пуста, как и моя? Вечные вопросы, на которые страшно получить ответы...

Но тогда расклад получился несколько иным: проходя мимо маленькой церквушки, я неожиданно отвлекся, учуяв свежий, дурманящий запах крови. Он был такой явный и всепоглощающий, что просто не мог оставить меня равнодушным – пришлось бросить преследование гуляки и ринуться на его зов. Звуки моих быстрых шагов по мокрой мостовой стали отсчитывать, возможно, последние минуты чьей-то жизни.

Наконец, оказавшись возле здания из рыжего кирпича, я застыл на месте, сраженный нежданным козырем из рукава старушки судьбы. Сладковато-соленый запах шел от небольшого свертка, что лежал возле двери прямо на деревянном широком пороге. Дикая догадка полоснула, подобно лезвию ножа...

«Только бы не…»

Опустившись на одно колено, я дотронулся к вороху старого тряпья – в ответ послышалось слабое шевеление и писк. В пучине моего помутившегося рассудка всплыло воспоминание из прошлого, овеянное теплом и заботой. Боясь развеять зыбкий мираж, я бережно взял сверток на руки. Небольшая тяжесть была приятна, но и пугала. Ставшие вдруг непослушными пальцы едва смогли слегка приподнять край потрепанного одеяла, открыв для обзора его содержимое.

Это был младенец. Он, слегка перепачканный кровью, имел от роду всего несколько часов. Бледная кожа и посиневшие губки свидетельствовали о значительном переохлаждении ребенка. Но удары маленького сердца были сильными и быстрыми – малыш отчаянно боролся за свое право на жизнь.

Жажда с новой силой вгрызлась в саднившее горло, но тоненькая нить, державшая мою истерзанную душу в этом проклятом теле, неожиданно обрела подкрепление в отблеске невинных небесно-голубых глаз, смотревших как-то странно: отрешенно, но в то же время сознательно. Он как будто знал то, что было мне неведомо и недоступно.

Тряхнув головой, я прогнал наваждение и снял свой плащ, чтобы закутать ребенка. Стук чугунного кольца о наличник не дал ничего – ответом была лишь звенящая тишина. Наконец в результате поднятого мной шума скрипнула дверь небольшой пристройки, что сиротливо прислонилась к задворкам костела. Тоненькая фигура священника резко выделялась на фоне света, струившегося из его скромной обители:

– Что случилось, сын мой?

– Под дверью вашей церкви кто-то оставил младенца. Он нуждается в помощи.

– Несите его сюда! Да поживее, – тихий голос Божьего слуги был полон праведного беспокойства. А как же иначе?

Я подошел к двери и остановился, протянув сверток мужчине в темной сутане. Тот бережно забрал у меня хрупкую ношу и махнул в сторону комнаты:

– Проходите.

Не дожидаясь моих действий, он понес ребенка к очагу. Я же, потоптавшись несколько секунд у порога, решился и шагнул следом.

Священник не тратил времени понапрасну: пытаясь согреть найденыша, он извлек мальчика (а это, действительно, был мальчик) из влажного вороха тряпья и завернул в сухой плед.

– Малыш посинел от холода – ему срочно нужен доктор, ведь сам я не ведаю, что делать с подобными крохами. У меня есть один знакомый лекарь – он живет здесь неподалеку. Подождите немного...

Не успел я опомниться, как младенец опять очутился в моих руках, а преподобный, сунув ноги в калоши и накинув плащ, исчез за дверью, оставив меня наедине с комочком животрепещущей плоти. Но теперь песня жизни, текшая по крошечным венам, обрела для меня новый смысл, принесший давно забытое ощущение душевного покоя.

Пытаясь согреть малыша, я придвинул старое потертое кресло к пылающему очагу и, сев со своей дразнящей ношей в это жалкое подобие антиквариата, стал осторожно растирать крошечные ручки и ножки, что слабо прощупывались через плед. Вскоре мальчик стал проявлять некоторую активность: недовольно пыхтя и копошась, он явно что-то искал, но не находил. Древний инстинкт подсказывал ему, что объятия сулят нечто большее, чем тепло. Прискорбно, но горе-мать вряд ли удосужилась покормить новорожденного.



Алекс Варна

Отредактировано: 25.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться