Жди.

Часть 1. Жди. Глава 1. Позор семьи.

Часть 1. Жди.

 

Глава 1. 

Позор семьи.

 

«Позорище!» — Шипела во след отцова мать, норовя швырнуть в девушку комком раскисшей от дождя земли.

«Уродина!» — Цедили сквозь зубы красавицы-сестренки, прячась за спинами хмурых родственников.

«Беда моя…» — Шептала до срока состарившаяся мать, натруженными и заскорузлыми ладонями пряча лицо. Сморщенное, как прошлогоднее яблоко.

«Магова подстилка!» — Дразнили, не прячась и кривляясь, злые щербатые мальчишки, когда она стояла на ступенях к Храму, стыдясь поднять заплаканные глаза на жреца. 

Босая, простоволосая, с криво остриженной под самый затылок золотой косой. Туго, до боли, перепоясанная в тонкой талии грубой волосяной веревкой… А рядом, покаянно опустив макушку — вихрастую и давно не чесаную, каштановую, да густо перемешанную с проседью, переминался с ноги на ногу отец, комкая в руках тощую котомку со скудными дочкиными пожитками.

— Оставь это себе, Дичик, — С презрением в зычном и сильном, не по годам и сединам, голосе, гулко протянул Жрец, — Ей это больше не понадобится.

Отец её — большой, лохматый, с огромными ручищами, казалось, еще в колыбели поросший грубой темно-рыжей волосней, вздрогнул и попытался стать еще меньше и незаметнее, стоило со всех сторон посыпаться новым ехидным смешкам и комментариям. Отцова бы воля, он сбежал бы от сюда еще раньше, стыдливо привязав дочь к перилам, как глупую паршивую козу к забору за околицей… Да вот только боялся, что упрямая девка, что та коза, сбежит раньше времени, добавив семье еще стыда. Будто бы его и так мало на них свалилось дочкиным старанием!

— Идем, чадо непутевое, — громко и гулко, в меру сурово и строго, изрек высокий жрец, хмуря косматые светлые брови. 

Скорее для толпившихся горожан сказал, жующих пряники и тянущих головы в попытках все по-лучше рассмотреть и запомнить, чем для девки, покорно опустившей голову и не чаявшую, как от сюда, с лобного места, удрать. Жрец предусмотрительно ухватил дрожащую от негодования девицу за рубище, сшитое из грубой холстины, и потащил ее в недра храма. Дорогу она запомнила смутно — слишком много было длинных, похожих на кишки неведомого зверя, коридоров. В память навечно врезался только долгий, нудный спуск куда-то вниз, глубоко во чрево земли, прочь от света и чистого воздуха, в глухой подвальный этаж, наполненный сливающимся в своей монотонности гулом голосов, запахом давно не мытых тел, да чада от масляных ламп и факелов. Девушка как во сне отметила для себя, что явно сыто и богато живет их монастырь: даже подвалы, и те масленными светильниками освещались, хотя и скудно, через один горели светильники эти, перемежаясь со смоляными факелами. У них дома тоже был один такой же светильничек. В комнате её бабки.

— В четырнадцатую келью ее, — равнодушно скомандовал жрец, подтолкнув девушку в сторону надзирательницы, — Грешница…

Последнее слово упало весомо и тяжело, как кованная решетка на яму для обреченных на казнь змеями, что, поговаривали, на заднем дворе замка их герцога когда-то была, при деде его еще. 

Пронеслось эхом по длинному высокому коридору подвала злое, жалящее слово, заставив на несколько долгих и томительных секунд смолкнуть извечный неумолчный гул голосов, век за веком читающих молитвы, стонущих, проклинающих, просящих…

Немая надзирательница, будто сломанная пополам толстая тряпичная кукла, низко и подобострастно поклонилась Верховному жрецу и цапнула ошалевшую, безразличную ко всему девушку за короткие теперь космы над ухом, вынуждая со стоном согнуться и идти за собой. Прохладный камень под ногами приятно холодил босые ступни, исколотые шипами колючей дерезы, чьи ветки щедро, с оттяжечкой и замахом, бросали ей под ноги горожане, метившие все больше по голым ногам. Жрец степенно прошел следом, признавая власть женщины в этом мрачном месте, только позволил себе небольшое грозное напутствие, когда девушку, уже стучащую зубами от страха, втолкнули в тесную камеру.

— Сиди и моли за свои грехи Богиню-Мать, грешница! Вспоминай свою жизнь и моли Её, милосердную, простить тебя! — Припечатал он сквозь ржавую решетку положенное напутствие.

Лоснящийся и чистенький, но отмеченный следами излишне сытой жизнью жрец ушел, стоило захлопнуться тяжелой двери и скрипнуть снаружи заржавелому засову в расшатанных пазах.

Милена смотрела на дверь и в мозгу билась мысль, что в следующий раз эта дверь откроется, только когда её будут выносить от сюда для погребального костра. «От того и скрипит, — отрешенно подумалось ей, — что раз в пол-сотни лет, от силы, открывается…» Девушка стояла средь камеры-кельи и диким, затравленным взглядом осматривала свое обиталище до конца жизни. Каменная конура четыре на четыре шага. Те жалкие крохи света, что приникают сквозь частую решетку и в щель под дверью, давали ей возможность хоть как-то разглядеть убогую квадратную комнатку с двумя альковами в противоположных стенах — один со статуей, а второй… второй с дыркой в пору, из которой явственно пахло… Не хорошо, в общем-то пахло, решила для себя девушка, не сходя со своего места. Парашей от туда несло столь явственно, что возникало желание зажать нос по-крепче. Очень ей показалось забавным такое расположение альковов. Милена нервно хихикнула и зажала рот ладошкой, скосив глаза на дверь. Лишь бы не засмеяться, ведь гарпия, что тут за «грешницами» наблюдает, стоит напротив двери и сопит, жадно прислушиваясь к новенькой.

Миленка, подавив зародившуюся было панику, сделала осторожный шаг и села на краешек жесткой, местами до дыр протертой и засаленной дерюжки, заменявшей и простынь и одеяло, а взгляд, по мимо воли зацепился за статуэтку Богини, на которую странной прихотью судьбы падал крошечный лучик света из коридора. Ну вот и тут Милена, как у неё водилось, и за что ни раз уже ходила битой, опять от нормальных людей отличилась: ну не видела она в этой кособокой и толстой статуэтке отражение Великой и Милостивой Богини… Только неровно стесанный камень, затертый до блеска грязными руками тех, кто моля о скорой смерти, в отчаянии взывали к милостивой Богине… До Миленки, сквозь пелену отчуждения и холода, что сковали её еще накануне ночью, начал потихоньку доходить весь ужас своего положения и девушка уставилась на уродливую статуэтку широко распахнутыми от страха глазами, всхлипнув по мимо воли. А за первым всхлипом-стоном, прорвав спасительную плотину, потекли слезы, и худенькое тельце скрючилось на пыльной и сальной дерюжке, прикрывавшей вытертую солому, щедро замешанную пополам с резко пахнущей полынью. В их доме такую подстилку бабка дворовым кобелям в будку кидала летом… Что бы блохи не плодились.



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 12.10.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться