Жди.

Глава 4. Когда зацветет яблоня.

Когда зацветет яблоня.

 

А под самое утро пришло еще одно воспоминание:

— Миленка! — Раздался шепот под окном, — Ну Миле-е-енка!

— Что тебе, Жэка? — Зло отозвалась девочка, откинув выросшую на зависть сестрам тяжелую, густо-золотую, как спелый ячмень, косу, за спину.

— А пошли… гулять! — Предложил, сияя щербатой улыбкой и масляно блестя глазами, названный Жэкой молодой парубок.

— А иди ты… один гулять! — Зло рявкнула Миленка и попыталась захлопнуть окно, в которое сунулся было наглый парень.

— Ишь ты, цаца! — Отозвался еще один противный голос с улицы, — С герцогом, значит, можно, а с нами — не?

В Миленку будто бес вселился — кинулась по горнице, ухватила ведро с золой, что она из печки все утро гребла, да шваркнула за окно, не целясь. Хохот за окном сменился отборной бранью и глумливым хихиканьем девок, а на шум выбежала мать и, не разбираясь, привычно выдала Миленке оплеуху. Девочка упрямо сжала губы и набычилась, сжав кулаки. Мать испугалась и отступилась, закрывая рот рукой. 

Миленка, выросшая из нескладной худой девчоночки в высокую и статную красавицу уже к тринадцати своим годам, хмуро глянула на мать и продолжила уборку, не обращая на ругань за окном и оскорбления внимания, а мать тихо, бочком, ушла из горницы, не решившись «обрадовать» хмурую и нелюдимую дочку. Да и как тут стать разговорчивой, когда её, так часто сидевшей за беседами со старым герцогом, прочитавшей залпом уйму книг, вечно дразнили за её плавную, красивую и сложную для фермерской дочки речь, так непохожую на простой деревенский говор её родственников и соседей.

 Что мать побоялась сказать, с тем справились сестры: по секрету, хоть их об этом и не просил никто, рассказали, вертясь и гримасничая, что к ней сваты от дальних родственников приходили. О том она уже знала, а вот что смотрины без её ведома провели, пока она репу, как положено у них, почти голой, лишь в короткой нижней рубахе-безрукавке сажала в поле… О том она не знала.

— В общем, Миленка, через месяц тебя в деревню повезут, свадьбу играть! — Вещала Леська, следующая после нее сестра.

— Туда, в деревню, про твои подвиги еще вести не дошли, а вот что ты ладная, да красивая растешь — о том знают уже! — Ввинтила средняя сестричка.

— Бабку благодари, что сладила, сговорила тебя, непутевую! — Добавила, копируя ненавистные интонации бабки, третья сестрица.

Им, сорокам неразумным, только того и надо было, чтобы старшее «позорище» со двора сбагрить — глядишь, и к ним сваты, как все подзабудется, придут…

Миленка застыла, прикрыв полные слез серые глаза и сжав до хруста костяшек кулаки. А в голове, как шорох листвы пронеслось ласковое, незабываемое: «Дождись, Миленка, увезу тебя, спрячу от них всех!» Два года назад произнесенное в её золотую макушку, но не забытое. И свое обещание дождаться, вытерпеть, произнесенное в плечо, пахнущее выделанной кожей и дымом…

Сестры вокруг скакали молодыми козами, кривлялись, что-то еще говорили, а Миленка… Будто в столб соляной обратилась Милена, лишь по побелевшим щекам текли слезы, которые она не сумела сдержать.

— Через месяц свадьба, а ты смотри, опять не опозорься! — Съехидничала опять третья сестра — бабкина любимица, что сильнее остальных была похожа на нее. Чернявая и статная, почти с саму Миленку уже вымахавшая в свои одиннадцать лет. И еще что-то добавила, да такое, за что мать обычно за косы больно дерет, да рот с мылом моет, что бы не повадно было в другой раз такими словами бросаться.

Миленка, медленно открыв глаза, обвела тяжелым взглядом комнату, ставшую вдруг тесной, что собачья конура. А дикий, как у загнанного животного взгляд сам собой зацепился за ножницы, позабытые на широком подоконнике. Сестры, испугавшись дурной сестрицы, прыснули прочь, осознав, что наделали и отчаянно зазывая бабушку и батю, а Миленка кинулась к окну, под которым все еще дразнились Жека с дружками, и молниеносным движением подхватила острые кованные ножницы, что легко, с первого раза, прорезали сырую овечью шкуру и, дергая и торопясь, отрезала косу под самый корень, раня в кровь острыми концами тонкую кожу шеи. С улицы только ахнули, когда словно обезумевшая, Милена, растрепав жидким золотом по ветру, швырнула косу в окно под ноги замершей толпе парубков и девчат, хрипло и безумно рассмеявшись.

— Что же ты наделала, дура! — Прошептал, потрясенный её поступком Жэка, не веривший, на самом деле, всем этим слухам про герцога и его племянника ни на грош, но дразнивший гордую красавицу за компанию со всеми, и то, скорее по привычке, — Тебя же теперь… В Храм же тебя отведут! В монастырь засунут… *

 

Так и случилось. Прибежавшая на крики бабка, разразившись площадной бранью, порывалась ударить клюкой непослушную девку, покрывшую себя позором, да вот только не одними книжками они с Грегом занимались на полянке около пруда. Сама бабка поперек согнутого дугой хребта отловила, да клюку ненавистную разошедшаяся в конец Миленка об подоконник сломала. А когда через толпу, собравшуюся на дармовое зрелище, пробрался миленкин отец… Осталось только жрецов звать — никого уже не заткнешь, да девку порченную никто замуж не возьмет — косы по затылок только монашкам да девкам гулящим режут. Сгорбился мужик, завыл глухо, что пес в на изломе зимы… Но поздно было что-то сделать — куда её, такую, теперь девать?

Вечером, когда Миленку, запертую-таки в подвал, угомонили, а возбужденных и ревущих чуть что младших разогнали по лавкам, семья, а с ней и самые ближние родственники, держали совет.



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 12.10.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться