Женщина с большой буквы Ж

Размер шрифта: - +

Не выходите замуж за фотокорреспондентов!

Муж № 2 завёлся у меня в 1993 году.

В сентябре я получила письмо от бабушки Вероники Захаровны: «Я собралась помирать, у меня всё готово, только тебя нет».

Ниже мне повелевалось прибыть на её день рождения.

 

Москва изменилась, как меняются люди, пришедшие с войны.

Деньги исчислялись в тысячах. В переходах расцвели ларьки. По улицам ходили деловитые батюшки в болоньевых куртках поверх подрясников.

Несмотря на твёрдое намерение помереть, бабушка заказала мне кучу таблеток от её любимых заболеваний.

— Если что, завещаю их Таисье Петровне. Таечка мне тоже даёт свою гомеопатию попробовать.

В бабушкину квартиру уже понаехало огромное количество родни, и мне пришлось остановиться в отеле. Я позвонила маме:

— Что подарить имениннице? — Идти в гости с одними таблетками было неудобно.

— Купи что-нибудь вкусное, — посоветовала она. — Сейчас в Москве с продуктами напряжёнка, вот и побалуй старушку.

С утра я отправилась на рынок, где мне удалось раздобыть синюю птицу счастья — прекрасную курицу-аскетку. До метро «Баррикадная» я добралась безо всяких приключений. Вышла на свет божий… И тут меня остановил дядя в каске и с автоматом.

Он посмотрел на куриные ноги, торчащие из пакета, и потребовал паспорт. Рация на его груди забубнила.

— Второй слушает! — отозвался дядя. — Да, поймал какую-то суку. Она еду в Белый дом несёт.

Из его слов я поняла, что в Москве произошёл антиконституционный переворот и что враги засели в Белом доме.

— Слушайте, я иду кормить бабушку, а не ваших врагов, — сказала я. Но страж демократии не поверил.

На наши крики слетелось ещё несколько вооружённых орлов. Мне сообщили, что я шпионка, предатель Родины и продажная женщина. Но тут их позвали кого-то бить, и они, забрав мою курицу и таблетки, исчезли за поворотом.

Я отошла в сторонку, села на лавочку и принялась рыдать.

— Хочешь водки? — спросил меня кто-то по-английски.

 

Лýка Готфри делал деньги на войнах и революциях. Чуть где бабахнет — он хватал камеру и мчался всё фотографировать. Снимки его печатались по всем центральным СМИ — от «Fortune» до «Los Angeles Times».

В Россию Лука приехал с неделю назад. Профессиональное чутьё подсказывало ему, что революция не за горами, и он целыми днями носился вокруг Белого дома, щёлкая конную милицию и баррикады. Изъятие курицы тоже было заснято во всей красе.

Мы сидели на лавочке, хлестали водку из горла и закусывали батоном. Утешая меня, Лука много говорил и махал руками. Большой, загорелый, чуток пузатый и в дымину пьяный… Стрижка смешная — что-то вроде каре на пробор.

Батон и водку ему подарил какой-то социально активный студент и велел пить её «для тепла и храбрости».

— Очень хорошие люди здесь живут, — сказал Лука. — В прошлом году я снимал бунт в Лос-Анджелесе, думаешь, мне кто что поднёс?

Он нравился мне до умопомрачения. Бывают такие уютные люди — с ними тут же море становится по колено. Я смотрела на него и гадала по пуговицам на его куртке: пристать, не пристать, пристать, не пристать, пристать… А вдруг он подошёл ко мне только потому, что «некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки»?

— Мне пора, меня бабушка ждёт, — сказала я, поднимаясь. Нужно было уйти, пока он не протрезвел.

— Я тебя провожу, — с готовностью отозвался Лука. — А то здесь сейчас опасно ходить: кругом патрули.

 

У бабушки тем временем собралась вся родня. Дядя Володя пытался смотреть телевизор, чтобы «знать, что происходит в стране», но тётя Вика постоянно загораживала ему экран, а бабушка так громко описывала свои будущие похороны, что всё равно ничего не было слышно.

После рассказа о случившемся Лука был принят в семью.

— Ты хоть и вражья морда, но всё же порядочный человек, — говорил дядя Коля и дружелюбно бил Луку по спине.

Тот ничего не понимал, но тоже бил дядю Колю по торчащим лопаткам. Весь мир казался ему раем: хорошие люди рядом, государственный переворот под боком — что ещё надо для счастья?

Бабушка вытащила меня в коридор.

— Женатый? — спросила она, показывая глазами на Луку.

— А я откуда знаю?

— Ну и балда, что не знаешь! Мужчинка видный: глянь, как салат ест — любо-дорого посмотреть.

 

Назад в гостиницу нас с Лукой не отпустили.

— Слышать ничего не желаю. Будете ночевать здесь! — кричала бабушка и демонстративно вынимала из уха слуховой аппарат.

Потом мы с Лукой курили на балконе. Он опять так интенсивно махал руками, что скинул вниз пепельницу.

— Знаешь, что я подумал, когда только-только тебя увидел? — шептал он заговорщически. — Что если ты не говоришь по-английски, то мне придётся учить русский язык.

— А я подумала, что смешно, когда у американца стрижка «под горшок».

— То есть?

— Раньше на Руси так стригли: одевали на голову горшок и обрезали всё, что торчало.

Лука посмотрелся в балконную дверь.

— И зачем я хожу к стилисту?

— В следующий раз попроси меня, я тебя постригу.

— Обещаешь? Честно обещаешь, что приедешь ко мне в Лос-Анджелес и пострижёшь меня по-древнерусски?

— Э-э… Обещаю.

До Лос-Анджелеса мы не дотерпели. Я так и не навестила никого из приятелей, а он пропустил и штурм «Останкино», и пожар в Белом доме.

 

Только потом из нью-йоркских газет мы узнали, что же произошло в Москве 3–4 октября 1993 года: президент Ельцин в обход Конституции распустил Верховный Совет; в ответ депутаты отстранили его от должности.



Эльвира Барякина

Отредактировано: 11.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться