Жил-был... Кот.

2.7.

   Последующие дни стали для белого кота личным адом на земле. Его травили вороны. Непрерывно, сменяясь, не давая ни единой минуты покоя во дворе, пока стоял белый день. Несколько птиц постоянно сидели где-то среди крон окрестных деревьев. Как только видели белоснежную шубку кота, громким карканьем сзывали остальную стаю и начинали его гонять.

   Хозяева как-то пытались защитить своего "красавца", но птицы всё равно улучали момент, чтобы подлететь и вырвать клок шерсти, клюнуть, целя в глаза. Очень скоро от красоты и лоска зверя почти ничего не осталось. Его шерсть неряшливо сбилась, запачкалась. После нападок ворон, в "шубке" появлялись свежие проплешины. Всё-таки, надорванное  клювом ухо, сочилось то ли сукровицей, то ли гноем. Пачкалась не только шкура, ещё пару дней назад бывшая роскошной, но и всё вокруг. Кот отощал.

   Несколько раз к его хозяевам подходили соседи. Говорили, чтобы увезли зверя из деревни, хотя бы на время. Видно же, что на него ведётся настоящая охота. Заклюют ведь, в самом прямом смысле слова заклюют. Жалко. Но те лишь отмахивались.

– Что нам, теперь из-за каких-то ворон без мышелова остаться?

– Отдать Нашего кота кому-то!?

– Не бывать этому!

   А зверя действительно было жаль. Птицы методично доводили его. Кот давно раскаялся, что позарился на то несчастное гнездо, но было поздно. И его хозяева ничем помочь не могли. Точнее, не стали помогать. Да, они гоняли ворон, когда видели. Но этого было мало.

   Кроме белоснежного, вернее, когда-то бывшего белоснежным кота, вороны никого не трогали. Не пропало ни одного цыпленка или утёнка с людских птичников. Случалось, правда, они пугали пятнистых котов, живущих в соседних домах. Но каждый раз, делали круг над головой ошеломлённого карканьем животного. Убеждались в ошибке и улетали восвояси, никого не тронув. Звери без белого цвета в окрасе ими игнорировались.

   Людей птицы не боялись, но мастерски избегали. Стоило кому-то обернутся и  разглядеть неподалеку ворону, как та, почувствовав человеческое внимание, скрывалась. В листве дерева, за скатом крыши. Не улетала совсем, а именно что скрывалась, продолжая наблюдать за улицей и двором, где жил их враг. А когда тот появлялся – громким и резким карканьем сзывала товарок. Собиралась если не вся стая, то, как минимум, её половина, обретавшаяся поблизости. И так с рассвета до самого захода солнца.

   Через неделю, а может и днём-другим раньше, белый кот пропал. Его хозяева даже не искали. Соседи узнали об этом случайно, во время разговора по совсем другому поводу.

   Семья серого "полуегипетского мау"  возвращалась домой. По грунтовке, вдоль лесопосадки за огородами. Так было удобнее. По дороге, потом тропинкой через огород – и не надо делать крюк по селу через людную улицу. Они ходили за черешней. В противоположной от леса стороне, посадка упиралась в старый колхозный яблочный сад. А по кромке того сада росло несколько, можно сказать, рядов дикой черешни.  О рядах речи, конечно, не шло. Однако сравнительно узкая полоса деревьев, оставленная на границе сада, наводила на мысли об упорядоченности. Черешни были бесхозными. То ли самосейки, то ли кем-то неведомо, когда посаженные. Деревенские, сколько себя помнили, знали что они "всегда там были", не утруждаясь размышлениями по поводу протяженности этого "всегда". И действительно, при виде некоторых деревьев, в полтора-два обхвата толщиной, другого определения, как "вековые" в голову просто не приходило. Вполне возможно, возраст этой своеобразной рощи насчитывал и несколько столетий. Там были и молодые деревца, и черешни постарше, и громадные, ветхие, почти рассыпавшиеся, трухлявые пни... Но этим никто серьёзно не интересовался.

   Ягоды тоже были разные. И по времени созревания, и по вкусу. Были горькие, сладкие, кисловатые. У самой дороги встречались низенькие, в сравнении с черешнями, вишни.

   Сезон плодоношения неуклонно приближался к завершению, но всё равно, пару деревьев с изумительно вкусными ягодами было найдено. Взрослые взяли небольшие капроновые ведра с "S" - подобными проволочными крюками на ручках и по  небольшому мотку плетёного синтетического шнура. Взобрались наверх. Когда ведёрко наполнялось, взрослые на верёвке опускали его вниз. Кто-то из детей высыпал содержимое в большое, и подавал назад. Это было быстрее, легче и безопаснее, чем каждый раз спускаться с грузом и снова взбираться наверх, рискуя обломить довольно хрупкую древесину.

   Двойнята, под присмотром  и с участием старшего брата, собирали ягоды с нижних ветвей. Большая часть, правда, попадала не в капроновые бидончики в их руках, а сразу в рот, но для того собственно и выбрались все вместе. К полудню, наполнив ягодами два больших ведра,  двинулись обратно.

   По дороге задержались у крупных вишен. Заполнили ведёрко, из тех, что родители брали наверх. Так и шли домой. У папы – большие вёдра с черешней. У мамы – два ведра поменьше. в одном вишня. во втором – всё, взятое из дома. У детей – по трёхлитровому бидончику, тоже с черешней.

Дорогу пересекло несколько "муравьиных троп". Утром, когда по росе шли за ягодами, этих "дорожек" ещё не было. А вот сейчас насекомые резво бежали, как по ниточкам, брошенным поперёк колеи.

   Пока  дети рассматривали муравьёв, от куста на обочине потянуло неприятным запахом протухшего мяса. Родители переглянулись, и увлекли детей дальше. Оставив вёдра на дороге, куда не доносилась вонь, папа, держась наветренной стороны, пошёл посмотреть.

– Похоже, это "белоснежный", – сообщил, вернувшись, – то, что от него осталось.