Жила-была девочка, и звали ее Алёшка

Размер шрифта: - +

Глава 11. Конец

Мы вернулись домой в блеске победы и уже оба - в статусе студентов. Виктор Игоревич оттаял сердцем и со словами: "Ну, ты мужик, наслышан, наслышан!" прижал Марка к груди на несколько коротких секунд. И даже далекая от материнской любви Валентина Михайловна смотрела на повзрослевшего сына со смешанным чувством недоверия и восхищения.

- Ты знаешь, мне немного стыдно за то, как я обращалась с Марком в детстве, - разоткровенничалась она во время вечерних посиделок на кофейном балкончике нашего дома. - Мне кажется, он ничего не забыл и при случае отомстит. Я понимаю, Алеша, я была нетерпимой. Но подумай, как его можно любить? Такого колючего. Такого неприступного. Мне кажется, он и сам не способен на любовь. Мне кажется... - таинственным голосом добавила Валентина Михайловна, - в груди у него не сердце, а ледышка.

Если бы она знала, насколько далеки от реальности были эти слова. Когда отсчет времени, отведенного нам вместе, пошел на недели, наши чувство стали совершенно неконтролируемы и похожи на любовную горячку. Марк понимал, что я ускользаю от него, а я будто бы предчувствовала, как скоро и как сильно мне будет его не хватать. Мы не отходили, не отлипали друг от друга ни на минуту, ни на долю секунды. Нам было плевать на бдительность, на чувства родителей, которые могли бы обнаружить, что их дражайшие дети никогда не были друг другу братом и сестрой, на мнение знакомых и соседей, которые бы сочли наши чувства чем-то нечистоплотным, вроде фиктивного инцеста.

Нам было действительно все равно. Конец августа, как палач с огромной секирой, неумолимо приближался. Дни отъезда были назначены: мой поезд на север отходил двадцать восьмого числа, поезд Марка на юг - двадцать девятого.

Перед самым отъездом Марк внезапно начал мне угрожать. От яростных выражений своей любви он перешел едва ли не к ненависти. Он заявил, что перестанет со мной общаться, вышвырнет из своей жизни, забудет, как меня зовут и перечеркнет все наше прошлое, если я только сяду на киевский поезд, в ту же самую секунду. Правда, подкреплял свои слова он такими горячими поцелуями и крепкими объятиями, что я просто отказывалась в это верить. Я была уверена - он не сможет.

Когда типично летняя жара сменилась на освежающую прохладу последних дней августа, понимать, что происходит, перестали мы оба. В атмосфере какого-то ненатурального спокойствия были собраны наши вещи. Казалось, что свою жизнь мы наблюдаем со стороны, будто бы подглядываем к незнакомым людям в окна. Это было очень странно: такие огромные перемены происходили как-то упорядоченно, буднично и рутинно, не оставляя в сердце ощущения важности момента.

И только в день отъезда понимание ситуации свалилось на меня, подобно тяжелому камню, напрочь оглушив и выбив из колеи. Я внезапно четко осознала, что прекращаю делить с Марком объективную реальность. Уже завтра я буду ложиться спать в другую, не нашу с ним постель, видеть за окном дома и деревья, которые не сможет видеть он, дышать не одним с ним воздухом, слышать шум машин и пение птиц, недоступные ему в ту же самую секунду. В то время как он будет жить своей собственной, недостижимой жизнью - в своем, отдельном от меня мире.

И никакими письмами, никакими звонками не заменишь это ощущение полного единства, которое все еще было у нас - но длиться ему осталось недолго. Все лишь через четыре часа мой поезд тронется с вокзала и ниточка порвется. Окончательно.

- Что я наделала... Что же я наделала... - шептала я, прижимая к вискам дрожащие руки и глядя перед собой пустыми глазами, глазами растоптанной куклы, заигравшейся в недетские игры и пострадавшей от собственной самонадеянности.

Марк нашел меня сидящей на полу ванной комнаты, в состоянии полного отупения. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что я очень сильно не в порядке. Пребывая с самого утра в состоянии крайней подавленности, он будто бы забыл на несколько минут о том, что чувствует сам, стараясь вдохнуть в меня жизнь и способность ощущать. Он говорил со мной, звал по имени, тряс за плечи, согревал руки своим дыханием, целовал губы, щеки, лоб.

Постепенно я оттаяла. Как несколько часов назад будущее предстало передо мной исключительно в мрачных тонах, так сейчас дальнейшая жизнь вдруг заиграла яркими красками. Да не могут же такие чувства, как у нас исчезнуть просто потому, что мы станем реже видеться! Это всего лишь несколько лет! Что такое несколько лет в сравнении с веками и эпохами? Даже в сравнении с короткой человеческой жизнью - ничто!

Марк меня любит. Его сердце принадлежит мне, а мое - ему. Сейчас, глядя в его глаза и чувствуя тепло его рук, я понимала как никогда ясно - нам не стоит бояться расставаний. Невозможно потерять того, кто изначально является частью тебя. Умиротворение и спокойствие, нахлынувшие на меня после приступа отчаяния, подействовали как обезболивающее. Ощущение правильно сделанного выбора поселилось внутри и не оставляло больше никогда.

Я поняла и приняла то, что по-другому быть не могло.

Оставшееся до отъезда время мы провели, конечно же, вместе. Мы любили друг друга - нежно, не спеша, навсегда. Даже когда в закрытую дверь моей комнаты начал стучаться Виктор Игоревич со словами: "Эй, лоботрясы, выходите! Что вы там застряли? Чем вы там вообще заняты!", мы едва ли слышали его. Мир мог разрушиться до основания - нам было бы все равно. Пытаясь запомнить друг друга глазами и кожей, впитать все ощущения, которые пока что делились на двоих, мы прощались на очень долгое время. И все на свете неотложные планы могли подождать.

Не было ни времени, ни желания думать о том, как мы выглядим, когда все-таки пришлось спускаться вниз. Виктор Игоревич взорвался вопросами и возмущениями. Он и Валентина Михайловна давно ожидали нас рядом с машиной. Водитель взял выходной, поэтому за руль садился лично глава семьи, и он очень злился по этому поводу. Пока мы были заняты "черте чем", он сам погрузил в багажник мои вещи, и этот простой и обыденный труд явно не подействовал на него успокаивающе. Валентина Михайловна давала мне последние напутствия на дорогу, несмотря на то, что она тоже ехала с нами на вокзал. Бурно прощаться на глазах у всего перрона она считала неприличным.



Таня Танич

Отредактировано: 22.03.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться