Жизнь отбросов

Глава 15

У Клауса, как и у Толстяка, был особенный распорядок дня, который впрочем, ничем не отличался от жизненного правила других инквизиторов.

Первым делом, проснувшись с первыми лучами рассвета, он вставал с мягкой перины, подходил к до краев наполненной холодной водой бадье и совершал троекратное омовение своего худощавого тела. Затем, окончательно прогнав дрему, инквизитор подходил к стоящему прямиком у кровати железному сундуку и привычными движениями одевался.

Своему внешнему виду Клаус всегда уделял особое внимание и тратил на одежду огромные суммы. А это по инквизиторскому уставу было запрещено. Если обратиться к сочинениям святого Эрнеста, то там можно найти следующее: «Нет, для хранителя целибата ничего более пагубного для души, чем любовь к чему-либо земному, одежде особливо. Не должно хранителю целибата носить что-то ярче и тоньше рясы священнослужителя».

Благо Клаус и устав, и сочинения преподобного всерьез не воспринимал.
После инквизитор спускался на нижний этаж своего роскошнейшего особняка и завтракал. В еде Клаус ценил, прежде всего, сытность, а не вкус, потому деликатесами себя обычно не баловал. Но сегодня стол буквально ломился от еды разной степени жирности, во многом из-за сидящего напротив инквизитора Толстяка.

Нищий благодарно грыз свиную ножку, громко чавкал, радостно улыбался и время от времени подносил к своим пухлым губам кружку со сливовой наливкой. Толстяк решил, что будет помнить этот день (по крайней мере, постарается — память-то у него не особо крепкая) до самой смерти. Ведь в первый раз за всю его бестолковую жизнь, живот нищего, наполненный всевозможными вкусностями, приятно урчал.

— Вкусно? — спросил Клаус, наливая в свой позолоченный кубок вина.

— Очень, — хладнокровно расправляясь с жареной индейкой, ответил Толстяк.
— Я вот помню, сидим мы как-то с Джо у цирюльни, что в Эргосе. Сидим голодные, значится, холодные. Знамо, почему такие? На улице-то холод. Зима, почитай, это тебе не лето…

«Какое, чтоб его, глубокомысленное замечание, — усмехнулся про себя инквизитор. — Надо будет записать. Выбить на камне, чтобы потомки увидели».

— Сидим мы так, — продолжал тем временем нищий. — Сидим. И вдруг мне Джо говорит, дескать, несправедливо это, что он голодает. Что неправильно это со стороны богов, его страдать заставлять. Я-то не особо с ним спорить хотел. Да мне вдруг интересно стало. А с чего это к нему боги должны лучше относиться, чем ко мне? Я его, значит, спрашиваю: «Чем это ты перед богами-то выслужился»? Оказалось, что однажды его прокаженный попросил до деревни донести, а Джо его палкой забил. И в чем тут выслуга-то? Вот ты хороший. Ты донес бы.

Клаус еле сдерживал смех. «Я прямо вижу, как несу прокаженного по грязной лесной дороге, — думал он. — Я поднял его высокого над головой. Я чувствую, как на меня дождем падают черви из его гниющих ран. Но не ропщу. Я несу его с высоко поднятой головой навстречу заходящему солнцу, чтоб его. И пусть от прокаженного смердит, как от мертвой собаки, я все равно несу его. Думаю, тут даже святой Эрнест был бы мной доволен».

После завтрака по распорядку следовал самый трудный и нелюбимый этап — церковная служба. Однако сегодня быть на службе было необходимо по нескольким причинам. Во-первых, сегодня был день прощания с почившим магистром. А во-вторых, сегодня у Клауса должен был состояться очень важный разговор.

Инквизиторская часовня располагалась в непосредственной близости от особняка Клауса, а потому дошли до нее нищий и Клаус быстро и без приключений по дороге.
Здесь, в освященном лишь мерцающими свечами помещении теснились несколько сотен облаченных в черные рясы людей. С верхнего клироса слышалось тихое церковное пение, а воздух здесь был наполнен запахом благовонного масла и ладана.
Сегодня часовня была преступно людной. Клаус не знал, что за время его отсутствия в столице бродячим монахом были обретены святые мощи преподобного святого Эрнеста — покровителя инквизиции, боровшегося с ересью и молитвой, и костром. Именно поэтому сегодня вокруг позолоченной и стоящей в центре часовни раки собрался весь инквизиторский орден — от солдата до викария.

«Вот так удача. Значит исповедальня точно будет свободна», — пронеслось в голове у Клауса, когда он встал на свое излюбленное место у солеи рядом с единственным окном в часовне.
Чувство радости настолько переполняло инквизитора, что он, наверное, сам не заметил, как подошел к раке (очередь перед ним тут же расступилась) и благочестиво преклонил перед мощами святого колени. Из эйфории Клауса вывел неожиданно громкий для этих стен диалог Толстяка, расположившегося у входа, и церковного служки — молодого юношу со смешными усиками и веснушками.

— А ты один из богов, да? — простодушно, но вместе с тем с благочестивыми нотками в голосе спросил Толстяк.

Служка что-то прогнусавил в ответ и намеревался было уйти из часовни, прервав тем самым скользкий и даже опасный (особенно в этих стенах) разговор. Но Толстяк стеной встал у дверей и серьезным тоном сказал:

— Мой друг вот из богов.

Клаус быстрее стрелы подскочил к нищему и, взяв последнего за руку, потащил его за под удивленные взгляды братии в исповедальню. «Этого мерзавца нельзя отпускать от себя ни на шаг, — думал инквизитор. — Либо он кого-нибудь угробит, либо его сожгут. И последнее очень даже вероятно».

— Это было очень глупо с твоей стороны, — сказал он, когда наши герои остановились у ветхой дверцы — входа в исповедальню.

После его слов Толстяк улыбнулся и усадил свой увесистый зад на небольшую скамеечку, стоящую рядом с медным светильником, чуть поодаль от дверцы. По всему было видно, что разгневанный вид Клауса его нисколько не смущает.