Жизнь отбросов

Глава 18

Пыточная была алтарем, краеугольным камнем инквизиторских застенков Аланбурга. Здесь ежедневно признавались в самых страшных и смертных грехах и виновные, и невиновные. Здесь каждый час слышались страшные, леденящие кровь крики. И именно сюда, в мрачное и освещенное тусклым светом пары свечей место, спускаясь вниз по винтовой каменной лестнице, шел Клаус.

Инквизитор шагал по ступеням с гордо поднятой головой и изредка прикладывал холодную бутылку к набухающей на затылке припухлости. Наконец, лестница закончилась, и Клаус продолжил свой путь по темному и узкому коридору. Инквизитор не замечал ни снующих под ногами крыс, ни запаха сырости и горелого мяса. Он был всецело поглощен своими мыслями.

«Моя треклятая голова. Грязный варвар с его пудовыми кулаками родился в рубашке. Как будто знает тварь, что у меня сейчас нет времени искать его и предавать справедливому возмездию. Выбрал время сын собаки, напасть тогда, когда мое будущее на кону. У меня нет времени на пустяки».

Времени у Клауса действительно было катастрофически мало, а потому его сапоги быстрым маршем стучали по холодному полу.

«Хотя бы ковер здесь постелили, мерзавцы, — бранился про себя инквизитор. — Камни тут, почитай, что снег. Даже сапоги не спасают, все равно ступням больно».
Наконец, спустя пару минут, Клаус, дошел до железной двери, к косяку которой крепилась деревянная табличка. На ней корявым почерком было написано: «Пыточная. Вход по приглашению». Инквизитор всего на мгновение зажмурился — голова болела, будто по ней кто усердно бил молотком. Затем он вытер мыски сапог об дверной порог, и потянулся за ручкой.

В пыточной пахло мерзко — кровью, гарью, потом и почему-то земляникой. Однако, если смотреть трезвым взглядом, обстановка здесь выглядела вполне прилично. Аккуратные орудия пыток радовали инквизиторский глаз и стояли плотным рядком у западной стены. Гербов, гобеленов, ковров и прочей чепухи в пыточной не было. Все вышеперечисленное заменялось паутиной.

Она была везде. Опутывала дыбу, белыми нитями струилась по стенам и по потолку, покрывала ржавые щипцы, ножи и пилы. Тоненький волосок паутинки зацепился и за ухо хозяина этого места — обросшего седыми космами старикашки, сидевшего в кресле-каталке спиной к двери.

— Кто здесь? — старик обернулся и встал с места.

От него разило дешевой выпивкой и мертвечиной. В правой руке он зажал ромашку, а левой отрывал от нее лепестки. При этом делал это усердно, с высунутым от старания языком.

— Что, Родерик, гадаешь? — полюбопытствовал инквизитор, присаживаясь в освободившееся кресло.

Старик видимо узнал его голос, радостно крякнул и голосом, похожим скорее на блеяние чем на человеческую речь, произнес:

— Нет, Клаус, приятель, товарищ, друг, я ее пытаю.

Родерик был слеп на левый глаз и хром на правую ногу. Вдобавок к этому с годами он приобрел подагру, радикулит, геморрой и старческий маразм. Последний при учете его профессии (а он был палачом) смотрелся крайне уморительно и породил множество занимательных историй, которые в тавернах Аланбурга до сих пор идут на ура.

Выглядел старик скверно даже в полумраке. Большая голова на хиленьком и сгорбленном в дугу теле смотрелась инородно и неправильно. Потертый кафтан из самого дрянного полотна клочьями висел на его костлявых плечах. «Палач наш появился так, — шутил как-то Гност. — Боги взяли горелый сухарь, раздавили его в труху, а потом взяли и слепили из получившихся крошек этакого нескладного человечка».

Старик между тем оторвал очередной лепесток и продолжил:

— Эта мерзавка никак не хочет сознаваться. Я вырвал ей уже пять рук, а она молчит и ни в какую. Не хочет говорить со старым Родериком. Ничего. Она у меня здесь на всех языках болтать начнет. Дай только время.

«Великие боги, с кем приходится работать», — подумал инквизитор и вдогонку к мысли выругался.

— Говорят, у тебя какие-то проблемы, палач. Говорят, тут появился орешек, который ты не смог расколоть. И даже это, — Клаус кивнул в сторону дыбы, — тебе не помогло. Это так? Кстати, у тебя в бороде кусочек уха запутался.

Родерик в ответ недовольно осунулся, выронил из рук цветок и разразился пронзительным старческим кашлем. Затем он кивнул, достал из кармашка деревянный гребешок и уже через пару мгновений с удовольствием хрустел ушным хрящом.

— Тут мальчонка был, — пояснил старик. — Лет восьми. Сын бургомистра соседнего городка. Никак не хотел признаваться в том, что он с силами тьмы дело имеет. Пришлось, намекнуть ему, что он не прав. Я, знаешь, не монстр. Детей пытать не люблю. Так, порезвился с ним чуток. Он даже не плакал почти. Правда, обмочился со страху.

После этих старик заливисто рассмеялся. Клаус не удержался и тоже залился хохотом. Минуту, а то и две инквизитор и палач без передышки смеялись, держась за животы. Они хохотали так громко, что даже любопытные мыши, носившиеся по полу, все, как одна, попрятались в норы.

Наконец, успокоившись, инквизитор произнес:

— Слушай, может, пари заключим?

Старик тоже прекратил смеяться и удивленно посмотрел на Клауса. Последний, немного повременив, продолжил:

— Условие такое. Если я смогу расколоть этот орешек, то бишь добродетеля, что в камере сидит — ты завтра утром на нашем собрании голосуешь за меня. Если не смогу — я неделю обеспечиваю тебя выпивкой и девками. Вожу по лучшим портным и цирюльникам. Что скажешь?

Инквизитор знал, куда целился. Старик был неподкупным, но очень азартным человеком. А потому он ехидно улыбнулся и кивком поманил Клауса за собой. Осторожно переступая через отрубленные конечности, инквизитор и палач дошли до подвешенной к потолку железной клетке, внутри которой сидел и стучал зубами от страха и боли черноволосый юноша.