Золото и бронза

Размер шрифта: - +

Глава седьмая

Халайя, 378 год



Армия Объединённой Державы всюду славилась как самая жуткая и самая молниеносная, и только сумасшедший мог бросить им вызов. Громадное государство, растянувшееся на целый материк, государство, в котором разве что ленивый не колдует, государство, самим своим существованием перечёркивающее все законы Рангорна… Артон знал, что маршал Д’Арсан безумно талантлив, что воины пойдут за ним хоть на край света, умрут все, как один, если понадобится, что вера в него столь же велика, сколь и размеры армии, но всё же, он верил в то, что они берут количеством, умом, тактикой. Только безумец мог швырнуть вызов в чужого правителя, находясь в его государстве в качестве гостя, подписав с ним мирный договор уже несколько лет назад, пребывая с какими-то жалкими клочками стражи!

Для Рангорна никогда не существовало магии. Религия Объединённой Державы, их двубожие, то, как они поклонялись собственному королю, как молились на династию, словно на потомков божеств — то, как в тот же момент по-панибратски с этой династией обращались! Ходили легенды, что знаменитый Шэйран Первый, тот самый, армия которого разгромила Империю, на осколках которой теперь и сотворились Халайя, Рангорн и множество других государств, мог останавливать армии одним только взглядом, что в его жилах клокотала безумная сила. Сколько стран приставало на чуждую религию, отрекаясь от собственной!

Рангорн, как и Халайя, верили только в своё. И там, и там магия каралась казнью, даже одно подозрение в ведьмовстве вело на плаху. Где-то за этим следили больше, где-то — меньше, но ни один верующий рангорнец не позволил бы себе принять на веру само существование колдовства. Это шарлатанство, опасный обман, маска, которую используют лжецы и предатели в попытке завоевать доверие, получить больше денег, славы, прочих благ. Артон же истово веровал в Творца; он пытался не смотреть на гостей из Объединённой Державы как на врагов и ни разу не видел ни единого колдуна среди них. Маршал Д’Арсан ни разу не пытался даже воззвать к чарам, его молодая супруга, королева Ангелика не походила на ведьму — скорее на напуганную девчушку, случайно оказавшуюся на троне, а сын её и покойного короля, получивший корону пятилетний мальчик, был просто милым ребёнком с обыкновенными, с серыми глазами. На редких портретах Шэйрана Первого, в отличие от Второго, взор сверкал сапфировой синевой…

Как у маршала Д’Арсана, тоже далёкого королевского отпрыска, представителя ветви, отделившейся от королевской династии четыре сотни лет назад.

…Как у покойного Акрена Шантьи, крестьянского сына, никогда не переступавшего границ Объединённой Державы, хотя Артон не мог поручиться за его крестьянское будущее. Он никогда не думал об этом; он никогда не видел таинственного Первого вблизи, пока не наткнулся на ритуальный портрет в покоях Риана. Шэйран Первый на картине был совсем молод, ему, наверное, не исполнилось и двадцати пяти — первый портрет после коронации. Высокий, с пылающими жаждой жизни глазами и яркой, привлекательной улыбкой. И Артон никак не мог избавиться от ощущения, что на него уже однажды смотрели эти глаза, принадлежащие чужому человеку.

Он не мог представить, как можно одним взмахом руки и одним коротким взглядом остановить целую армию. Но он мог себе нарисовать картину, на которой чужое обаяние и умение обмануть и затянуть в свои сети кружит голову не одному вельможе. Наверное, это было реальнее всех россказней о Шэйране Первом, о его потомках и предках, о таинственных богах, ступающих на землю раз в несколько веков в личинах обыкновенных людей. Эти сказки, так осуждаемые Рангорном, он впитывал, в полубреду валяясь в чужих покоях посреди гостевого дворца. Он думал, маршал Д’Арсан дождётся подкрепления и выступит со своей страны, через море. Он полагал, Риан сорвётся и перережет горло Хамору прежде, чем тот успеет хотя бы возразить.

Он не верил в волшебство. 

Это было выдумкой — то, что он увидел. То, как странная женщина в белом — потом ему сказали служанки, что это было классической ведьминой парадной формой, а на войну они предпочитали тёмные одежды, — окатила волной огня подступающую стражу; то, как она шагнула к ним и просто смотрела в глаза до той поры, пока халайнийцы не застыли, будто бы каменные, и не взглянули на неё с поразительно подобострастным выражением лиц. От этого как-то даже холодели руки, и люди, обратившиеся странными статуями своих подобий, пугали Артона и приходили к нему в кошмарах.

А когда спал жар, когда он проснулся и почувствовал себя здоровым, будто бы и не было долгих недель плена, и не осталось ничего, кроме пустоты и странного желания забыться, словно он что-то помнил, Халайи больше не было.

Он не увидел битву своими глазами, хотя и не знал, была ли она на самом деле. Загадкой было, успели ли воины Рангорна встать на сторону маршала Объединённой Державы, или, может быть, потом воспользовались выгодной возможностью, как захватывали дворец и как изнутри рушили стены того, что выстраивалось много веков назад. Артон видел только последствия.

От здания, принадлежащего гарему — постыдное явление Халайи, — остался разве что каркас. Весь лоск выгорел; теперь там расквартировались воины, занимая места, где прежде блуждали женщины в шелках и в золоте, женщины, принадлежащие одному чрезмерно жадному мужчине; вероятно, они наконец-то обрели свою свободу, неизвестно только, была ли она достаточно желанной.

Сам же центральный дворец как-то почернел от дыма, от копоти. Вероятно, вся столица выглядела так — поверженная, падшая, похороненная под чужими ударами. Халайя умерла как явление, как существо; мирный договор, который нарушал Риан Д’Арсан, нападая без должного на то повода, казалось, не имел для него никакого значения. Против него должны были бы восстать союзники Халайи, но Артон сомневался, что кто-то в своём уме рискнёт сделать это.

Его оставили одного, потому что раненных хватало. Войска перемешались, и Артон не знал, кто из местных был гостем из соседнего материка, а кто — его соотечественником. Он сам брёл по громадному, когда-то очень красивому дворцовому двору совершенно бессильный, понимая только одно: победа была страшной и кровавой. Он не знал, сколько людей положил Риан в этом сражении, но этого невозможно было достигнуть человеческими усилиями.

Маркиз де Крез никогда не боялся сражений. Он был человеком военным — верность государству и собственному войску въелась, словно то клеймо, в его кожу, вошла в его кровь, оставляя свои неизгладимые ядовитые следы, и невозможно было избавиться от удивительного ощущения победы, даже сейчас, если она принадлежала другому человеку.

Он оглядывался на людей, незнакомых, уставших, измученных битвой, чувствуя себя одновременно слишком слабым и слишком здоровым. Артон не мог себе этого простить — ему следовало воевать с ними плечом к плечу, а не лежать полумёртвым где-то в покоях Его Светлости, бессильным, на грани. Он и в плен не должен был попасть, не мог оставить армию без одного из полководцев, не имел права — а оставил. Он был слаб и недостоин, кто бы что ему ни говорил.

— Де Крез? — услышал он оклик за своей спиной и оглянулся от неожиданности, почувствовав, как боль подкатывает к горлу.

Генерал Каламео, его лучший друг, стоял, чуть скособочившись, у него за спиной. Он не казался особенно больным — и был более чем жив, — хотя дыхание казалось прерывистым и тяжёлым. Наверное, ранение мужчина всё-таки получил, даже если и не такое страшное, как могло быть, и не смертельное. Артон помнил, как они шли в последний бой, для него последний, и как он попал в плен, и был уверен в том, что генерал оказался в соседней камере. Но тогда остались бы шрамы и следы — в глазах бы остались, — а взгляд Каламео был вполне ясным и трезвым.

— Здравствуй, — тихо ответил маркиз. — Ты… живой.

Он никогда не думал, что будет грустить по советнику Шантьи. Тот не был того достоин, по крайней мере, в этом Артон уверился за прошлую попытку знакомства. А сейчас его смерть то и дело вставала перед глазами. В том, что Акрен умер, не было сомнений. Такие яды — а что ещё могло повалить здорового молодого мужчину за несколько секунд, — не проходят даром. Да и всё произошло так быстро, что Артон и не допустил бы другой мысли.

— Живой, — Каламео устало склонил голову. — Маршал Д’Арсан растерзал Халайю, а части за три дня. Из наших не так много жертв.

— За сколько? — Артон не позволил себе особенного удивления в голосе. Напротив, одна только слабость и прорывалась сквозь напускное равнодушие; он даже не мог почувствовать себя поражённым, слыша о произошедшем. — За… три дня?

— Да, — Каламео отвернулся, почему-то избегая смотреть ему в глаза. — Никогда не думал, что он может быть таким яростным. Но это удобно — иметь в распоряжении ведьм Объединённой Державы. Говорят, эти ещё были слабые, но даже те войска, с которыми явился Риан, изнутри могли сделать всё, что угодно.

— Войска?

Каламео ничего не объяснил. Возможно, Артон многое пропустил за годы плена, возможно, Риан обещал Халайе своих солдат или просто передвигался через их государство, государство, в котором почти стихла война, к себе.

— Ведьм не существует, — наконец-то выдохнул де Крез. — И магия грешна. Будь мы в Рангорне, мы должны были бы их казнить.

— Победителей не судят, — Каламео всё ещё не поднял на него голову. — А если и судят, то только в спину и шёпотом. Но если мощь молодого короля, коль верить слухам, во много раз превышает силу всего, что мы видели здесь, то Рангорн по совершеннолетию Шэйрана Второго превратится в такую же руину, как и несчастная Халайя.

Как можно было жалеть Халайю? Артон не понимал этого. Множество солдат Рангорна пало здесь от их рук, а Каламео так спокойно говорил о том, что случилось…

— А Повелитель Халайи? — спросил де Крез. — Он сдался или пошёл на переподписание договора?

Каламео уставился на него, словно впервые в жизни слышал подобную глупость, а после хрипловато рассмеялся, даже как-то немного зло.

— Повелитель Халайи умер, — ответил он. — На второй же день.

— Но…

— Маршал, — коротко ответил Каламео. — Они и раньше, как я понимаю, были не в самых хороших отношениях. Смерть советника Шантьи окончательно его подкосила, — в голосе генерала почувствовалась жалость. — Жаль, что умер именно он. Толковый был.

— А его жена? — голос Артона прозвучал особенно глухо. — Кто-то уведомил леди Ильзу?

— Нет, — покачал головой Каламео. — Д’Арсан был занят, мы все тоже.

— А где он? — маркиз и сам почувствовал себя неуютно и понял, что не может смотреть другу в глаза после войны. — Маршал?

— Я думаю, тебе стоит поискать его в главном дворце, — серьёзный тон стал даже каким-то грустным. — Он оттуда не выходил с той поры, как пришёл. Ты знаешь, что тело так и не нашли?

Артон не стал спрашивать, чьё именно. Ему и так было дурно.

— Пошлите гонца леди Ильзе, — прошептал он, чувствуя, как едва слышно бьётся сердце. — Она должна знать.

Он не мог не скорбеть по человеку, которого почти ненавидел. И в тот же миг не находил в себе силы не думать об Ильзе — о том, что она свободна. Теперь, когда он разглядел в её муже человека, в которого не грех было и влюбиться юной герцогской дочери, она наконец-то была вольна от брачных уз. Даже если сама того никогда не хотела, так вышло.



Альма Либрем

Отредактировано: 02.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться