Золото и бронза

Размер шрифта: - +

Глава двадцать шестая

Рангорн, 378 год


Мэд привыкла к постоянному холоду. К тому, что он преследовал её повсюду в этой крохотной лаборатории, настигал в самых неожиданных местах, ловил за руку и погружал в странное чувство оцепенения. Рангорн никогда не был особенно тёплой страной, но она привыкла жить у моря, а там всё было совсем иначе. Там можно было насладиться приятным бризом, вдохнуть тепло — хотя бы немножко, каким бы странным и неуместным оно ни казалось в определённое время. Она привыкла к тому, что когда замерзала, выходила на улицу и шла к воде по спутанным дорожкам Лассарры, минуя скопища простолюдинов и редко проходивших мимо дворян. Ей легко было презирать общество — она могла контактировать с ним только тогда, когда сама того желала, и ничто не накладывало на неё ограничения. Но в подвалах — в этой исследовательской, как она с издевательским тоном в голосе называла эти комнаты, — не существовало моря. Паук не хотел, чтобы она выходила на свободу, и она оставалась здесь, взаперти, зато живая. Тигрица — тигры ведь любят свежий воздух!

Ему было всё равно. Этот человек никогда не считал других живыми или по меньшей мере полезными. Он презирал общество кого угодно, кроме собственных ядов и редких визитов Вольного.

Мэд не боялась мужчин. Она помнила, как искренне ненавидела брата, когда он приходил к ней по ночам. Она быстро поняла, что мольбы оставить её в покое не помогают, и потому перестала скулить и просить его — она только шептала в своей молитве к Творцу, чтобы он не переступал порог её комнаты хотя бы этой ночью. Но она была грешницей — она делила ложе с собственным братом, — и Творец был глух к её просьбам, да и не пытался ответить, когда она спрашивала его, в чём сама виновата.

А потом Тигрица перестала в него верить. Вот так однажды проснулась и осознала, что Творец ей не поможет. Она надела на себя звериную маску, обозлилась и сбежала из проклятого дома, проклятой комнатушки, проклятой клетки от проклятого брата. Она хотела мести, денег, богатства — она возвращалась к брату, чтобы он не искал её, и позволила то выигрывать, то проигрывать себя, когда ему того так хотелось. Она поверила в Ланта, а тот оказался слабым. Понадеялась на его деньги, а их нигде не было. Оказалась в ловушке Лиса — очаровала его и разочаровалась в нём. Подумала о том, насколько крепки решётки Мэрка, и обыграла его.

Она соблазнила Вольного без отвращения. Он был красивым мужчиной, молодым, высоким, подтянутым, от него не воняло алкоголем и странным дымом. У него были потрясающие глаза и мягкий, но не тонкий голос — баритон? Она не знала, потому что не разбиралась в этом. И, несомненно, Акрен был умелым любовником — и она, отравив его, даже пожалела. Почему надо всегда уничтожать то, что ей нравится? Он был готов жить — жить не на широкую ногу, но на широкую душу. Ему для того не нужны были деньги. Но она прятала свои секреты и нитки, что могли привести к ней или к лису. Всё началось и закончилось быстро; он так же быстро выжил, так же быстро оправился от её яда и нашёл себе эту. 

Иногда Мэд казалось, что Ильзу де Кан — дворянскую бледную мышь с большой улицы, привлекательную, но бесцветную, зато бесконечно богатую, — она ненавидела сильнее всех на свете. Сильнее Роберта. Она хотела задушить её, хотела растерзать — не было прежде мужчины, которого Мэд не смогла бы влюбить в себя. Не смогла бы заставить изменить кому угодно, даже самой королеве! Даже самой великолепной женщине на земле! А Вольный женился, вцепился изо всех сил в свою жёнушку и не хотел видеть ничего вокруг.

Она бы задалась целью, если б не Паук. Единственный, кого она действительно боялась. Вольный был там, по ту сторону баррикад, снаружи. Разве что иногда приходил, улыбался, давал беглые советы. Сказал Пауку во время своего предпоследнего визита, что собирается повременить с переворотом. Что, может быть, у короля ещё есть шанс. Что Эмильен Первый в своей страсти к религии даст им время — остаться или подготовить почву.

Паук почти поверил в то, что его брат будет править. Теперь, оставшись без своего самого лучшего союзника, он неожиданно высоко оценил идею правления Артона, маркиза де Креза — того самого, которого тигрица никогда не видела, но, вне всяких сомнений, смогла бы влюбить в себя за считанные минуты. Если это опять удалось бесцветной Ильзе, если им так легко крутил сияющий Акрен, то что ей стоит, женщине? Красивой, невянущей, умной женщине?

Месяцы. Она провела здесь месяцы. Она не знала, как там, за пределами лаборатории. Она не похудела — Паук приносил хорошую еду, — но побледнела. Она устала сидеть взаперти. Она не могла всё время проводить среди ядов. Он ночевал здесь, в этом бесконечном холоде. Он проводил тут часы и сутки напролёт, не вспоминая даже о еде, и только Вольный — будь он проклят! — выдёргивал его из этих бесконечных дел, бесцеремонно колотя кулаком в дверь и заставляя выйти на какой-то совет. И он отдалялся от короля, хотя явно стремился к обратному, оказывался всё дальше и дальше, пока Акрен захватывал чужую душу, как он это легко умел делать. Мэрк был одержим им. Лант. Его жена, несомненно, до безумия его любила. Артон. Паук — тоже часть этого списка? Мэд отказывалась верить. Они для такого друг друга, наверное, слишком уважали, чтобы играть в игры. Нет. Тут было другое.

Мэд никак не могла определить, что именно, но старалась. Она просто пыталась осознать до конца, чего ей не хватает. Она оставалась каждый раз на всё том же большом расстоянии от Паука, что он назначил с самого начала. Она устала от холода, устала от закрытого пространства. Ей хотелось сделать глоточек свежего воздуха, один, маленький, крохотный. Что толку, что ей регулярно приносили чистое платье, если их некому было показать? Она не любила готовить яды. Она сходила с ума.

Может быть, Акрен был прав, и ей следовало влюбить в себя Паука? Она нравилась ему, как женщина, во время бала, а сейчас стала совершенно безразлична. Ему всё, кроме политики, было безразлично. Вот только Мэд ведь даже не попыталась, верно? Она пустила всё на самотёк, подумала, что, когда надоест ему, он просто вышвырнет её за дверь. А он оказался слишком фанатичен. Или она ему просто не мешала.

Она ждала. Вспомнила, как это — охотиться на человека. На мужчину. Засела в засаде, приготовив сети, а Паук всё никак не подходил к ним — и не отходил. Он пребывал без движения, пока она не пыталась подкрасться к нему, а если делала хоть шаг — вдруг ускользал на всё такое же расстояние, где был поразительно близко, но так, что ей точно не дотянуться. Как он угадывал? Как понимал, когда следует отступить? Мэд считала себя женщиной с опытом — с большим и разноплановым. Но сейчас это всё оказалось бездейственным. Она сходила с ума от одиночества. Она сходила с ума от холода. Она сходила с ума от его равнодушия.

Ему всё ещё было всё равно.

Мэд не хотелось шевелиться. Она привыкла к своей узкой постели, больше напоминающей тюремную лежанку. Или просто свыклась. Это слово подходило лучше. Она не знала, когда он придёт опять, и не ждала — но и не боялась. В такие моменты часто приходил на ум Роберт. Когда он переступал порог её комнаты в далёком, разломанном детстве, она содрогалась от ужаса и пыталась спрятаться куда-то. Его было бесполезно просить. Умолять. Требовать. Он легко выхватил бы нож из её рук. Она была для того слишком слабая.

Мэд научилась бороться. Отравлять. Она делала с обыкновенными растениями то, что не пришло бы в голову и лучшему королевскому отравителю. Она запирала людей в клетке, созданной из их собственной боли, и впитывала буквально ощущение их боли. Она никого на самом деле не жалела, хотя многое могла сказать. И был только один человек, что пережил её яд. Человек, которого она и сейчас, наверное, с удовольствием бы убила. По крайней мере, он того заслужил. Может быть, разве что не хотел того признавать? Но нет. Мэд не сомневалась, Вольный себе не лгал. Он отлично знал, что должен бы лежать мёртвым много-много лет. Ещё с самого своего рождения. И Пауку там же место. Она бы постаралась. Но если он умрёт, её тоже убьют. Найдут и убьют. А двоих одновременно она, наверное, не сможет.

Она поднялась, потому что нужно было подняться. Заставлять себя оказалось легко; она свыклась, срослась с отвратительным «надо», потому вынуждала себя испытывать желание готовить яды. Буквально вспыхивала от странной жажды сотворить что-то смертельно опасное, и творила — её пальцы порхали над этими бесконечными одноцветными бутылочками в спокойно-серой лаборатории, выбирая нужные ингредиенты. Паук никогда не смотрел на то, что она приготовила. Мэд заполняла аккуратным почерком бланки, которые всегда были у него в изобилии, и цепляла бирки к пузырькам, чтобы он знал, что выбирать.

Она не запоминала все свои бутылочки на перечёт. Несомненно, существовал только один человек, что чётко различал бы размещение и номер каждой из них, но напрочь забывал бы ядовитые свойства. Человек, которого ей положено было бояться так же, как и Паука, но она для того слишком давно и слишком плохо его знала.

Тигрица выложила перед собою то, чем хотела заняться сегодня. Хотела?

Слишком наивное слово.

Что заставила себя хотеть. Она испытывала равнодушие перед ингредиентами, на которые смотрела пристальным, внимательным взглядом опытной отравительницы. Всё это было несмешиваемым. Она не сомневалась — отдельно два могущественные яда, компоненты которых могли бы дать столь любопытный эффект, обязательно заблокируют друг друга.

Мэд надела тонкие перчатки, почти не мешающие подвижности пальцев, и взяла первый пузырёк, подняла его к своим глазам, чтобы внимательнее рассмотреть. Красивый серебристый оттенок жидкости то и дело сменялся знакомым серым; она не сомневалась в том, что эти переливы достигались добавлением какого-то металла.

Не то.

Следующее — молочного цвета выжимка из какого-то растения, — казалось банальным. Чистые компоненты всегда имеют полные противоядия, даже если о них никто не знает. Тигрица достаточно часто пользовалась этим. Ей не нравились банальные свойства сока, сейчас в таком безграничном количестве оказавшегося в её руках. Глубокий и в то же время белесый оттенок вызывал у неё только смутное раздражение.

Третий пузырёк. То, что заставляло бы человека биться в судорогах, сходя с ума от боли. Она на это вещество наложила блокирующее движения, чтобы Роберт мучился дольше и не мог взмолиться о пощаде. Его маска, маска Творца, пропитанная этим ядом изнутри, всё ещё валялась где-то на полках бесконечных стеллажей, что тянулись у стен в лаборатории. Она хотела найти её и примерить, даже если б это принесло ей смерть, но не смогла решиться перебрать упорядоченные согласно неведомому каталогу улики от мёртвых уже давно преступлений.

— Какая бесполезная вещь, — мужской равнодушный голос никогда, казалось, не отклонялся от своей тембральной линии, но сегодня звенел некоторым раздражением. — Это слишком долго.

— Зато какой потрясающий результат.

Мэд содрогнулась. Она давно потеряла надежду услышать, когда Паук входит в лабораторию. Он всегда особенно тихо толкал дверь. Дверь, на которой некому было смазать петли. Он один умудрялся надавливать на необходимую точку так, чтобы срабатывал потайной замок, чтобы ни единый шорох не предвещал его появления. Зачем это было? Чтобы пугать её? Система казалась слишком старой и давно изученной для подобной глупости. Тигрица не сомневалась, что никто не оказал бы ей подобной чести. Не разрабатывал бы что-то лишь по той причине, что мечтал испугать пленницу. Пленницу, по которой давно уже плачет плаха.

Как красиво это звучит!

— Они блокируют друг друга, — Паук, как бы тихо он не вошёл в лабораторию, умудрился где-то по пути растерять привычное равнодушие, граничащее с презрением. Он швырнул документы на соседний стол, правда, с расчётливой точностью, так, чтобы ничего не сбить, и опустился на стул всё с той же раздражающе прямой спиной.

Мэд прежде подмечала, что он становился более бледен, чем в прошлый раз, но граничное значение было достигнуто уже много дней назад. Теперь Паук просто казался землистым, холодным, с этими бесцветными глазами и пробивающейся сквозь тёмный оттенок сединой. Несколько прядей, незаметных для любого случайного человека. Ему не скоро ещё выгореть, несомненно, но не так долго, как прочим, молодым, сильным, красивым.

Мэд отказывалась говорить об этом вслух.

Мэд отлично знала, кого общество имело бы в виду под этими словами. Переменчивое, обманчивое, глупое общество, не знающее ни границ разумного, ни пределов здравого смысла. Паук ненавидел их так искренне, так скрытно, что она сумела догадаться только много дней спустя, но так и не рискнула высказать собственные предположения. Её мысли оставались тайной от Паука только до той поры, пока она не решалась озвучить их хотя бы жестом. Потому тигрица научилась контролировать каждое движение, даже вдохи и выдохи.

— Если верно отфильтровать эти вещества и извлечь из них противоречащие компоненты, — промолвила она с почти учёной заинтересованностью, — то сочетание неядовитого остатка вызовет помутнение рассудка, сонливость и потерю памяти. Замечательно глушит воспоминания, особенно нежелательные. Но, к сожалению, действие временное. Всё-таки, отфильтровать должным образом не получается. А яд друг для друга — отличный нейтрализатор, и потому просто перемешать не получается. Природа сама виновата в том, что столь прелестные свойства мы не можем использовать в полной мере… Но если улучшить технологию очистки, то можно получить что-нибудь стоящее.

Она потянулась к маленькой спиртовке, к огоньку справа — этот маленький источник тепла для всевозможных средств всегда пылал особенно ясно, словно Паук подкрепил его магией. Почему словно? 

Мэд трижды видела, как Вольный влез рукой в этот огонёк, и ни разу не обжёгся. Магия закрывала глаза и проходила мимо него на цыпочках, он — проскальзывал сквозь неё, словно бесплотный. Как не рассыпался только? Пауку его брат — тигрица вынуждена была спрятаться, — рассказывал о том, как это было. Как граф Шантьи встал на пути магии Первого Генерала. Как та врезалась в него и погасла. Столб яркого, чистого света, который оставил обожжённой траву и испугал даже колдуна Фэлина, просто превратился в пустоту. Как после этого можно было выжить? Энергия, которую излучал Каламео, могла бы погубить их всех; Акрену она оказалась нипочём. Потрясающее сочетание свойств — он не верит в магию и не чувствует её. А яды? В яды он тоже просто не верит?

— Это слишком долго и бесполезно, — отмахнулся Паук. — Нельзя бороться с воспоминаниями о прошлом, если и настоящее преподносит достаточное количество проблем.

Он впервые при ней позволил усталости вырваться на свободу. Тигрица подозревала, что в таком состоянии Паук обычно отправлялся домой, просто для того, чтобы отоспаться, но сейчас — сидел, полуживой, на стуле, одной рукой опираясь о стол. Его дыхание тоже было тяжёлым, словно на грудь давила невероятная, неподъёмная тяжесть, и ей показалось, что она почти узнала в чертах его лица следы отчаяния, которые Паук умудрялся слишком умело прятать.

— На улице, — промолвил отстранённо он, — идёт сильный дождь, — его серые глаза смотрели вперёд так, словно не существовало стен. — Без молний, без града. Запоздалый, удивительно тёплый, как для конца осени дождь. Там наконец-то нет солнца, — оно, холодное и злое, не уходило много дней кряду, сменяясь лишь не менее раздражающими, бесполезными грозами и радугами через всё небо. — Хотя, уже поздно для солнца.

— Поздно? — удивилась тигрица.

— Уже вечер. Ты не замечаешь времени? — Паук встал. — Никогда не испытывал желания выйти на улицу в дождь, но мне так надоел этот дворец… — он покачал головой и, как всегда, без объяснений, шагнул к выходу.

На улице была дождливая ночь, да, тигрица понимала. Не то тепло, о котором она мечтала. Но она уже забыла о том, как выглядела вода, что лилась на голову с неба, и как это — когда тяжёлые тучи прячут всё от неё. Она представляла, как деревья, потерявшие листву, старались стоять ровнее под тяжёлыми каплями и могучими порывами ветра. Как сгибались ветви, когда не было больше сил стоять. Не ломались, потому что природа умела жить в поразительной гармонии.

Он опять уходил и оставлял её в одиночестве. В холоде и тишине этой лаборатории.

— Паук! — окликнула она его, зная, что это ничем не поможет. — Тебя ждут дома? Брат? — тигрица знала, что нет, и он тоже не соизволил ответить. Артон отбыл куда-то на несколько дней, он упомянул об этом вскользь. Он отправил бы всех слуг прочь, но те научились прятаться, когда маркиза не было дома, и каждый раз Паук оставался в громадном доме, таком же холодном и тёмном, как и дворец, без единой живой души, наслаждался тишиной и, может быть, ненавидел себя за одиночество. — Я хочу выйти, — Мэд постаралась быть настойчивой в своём желании. — Хотя бы на несколько минут.

— Ты убила человека, — вдруг ответил он. — Ты понимаешь это? Он умирал в страшных муках, и никто никак не мог ему помочь. Разве что добить, но ведь Творец запрещает такого рода гуманность, — он ввернул это слово вместо обыкновенного «жалость» всё так же спокойно. Осуждения в голосе не чувствовалось, и тигрица только покачала головой.

— Конечно, я понимаю, — кивнула она. — Да, я убила Роберта, и убила бы ещё много раз, если б у меня была такая возможность — или такая необходимость. Но разве это что-то меняет? Я всё ещё хочу выйти на свежий воздух. И я всё ещё не считаю себя виноватой.

Паук вздохнул. На его руках было чужих смертей, несомненно, больше, чем на её собственных, и вряд ли их призраки не давали ему спать по ночам.

— Пойдём, — он вернулся к тайному входу. — В дождь.



Альма Либрем

Отредактировано: 02.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться