Звезда Элиота

Глава 6.

Скиоль замкнулась в себе. Молчала, вела себя послушно, намурлыкивала себе под нос нехитрые песенки… и кротко взирала на риута честными глазами из-под золотистых бровок. И это было не к добру. Особенно тихо себя она начала вести после того, как бабка подробно описала мужчине, как отличить от остальных кошавок её мать, место, где её, скорее всего нужно искать, и кому из дальних родственниц, зубодробительные имена которых Стрижу пришлось выучить, можно будет приткнуть малявку, если мать все же не отыщется. С каждым новым именем предчувствие подставы росло и крепло. Ну ладно, допустим, Яшинка-Рыжий-Хвост — еще достаточно говорящее имя, что бы не промазать. Надо искать пеструю, агрессивную кошавку, обладательницу самого рыжего хвоста. А как определить Сауму-Серую-Тихоню? Если она «тихоня», то найти её будет сложно… И еще с пяток таких же имен-прозвищ, как и эти. Но Стриж, отмахнувшись от приступа начинающейся паранойи, решил разбираться по ходу действия. В крайнем случае, думалось ему, кису можно будет пристроить за какую-то плату в хороший дом. Все же лучше, чем в этой их норе заживо гнить. Мелкая сообразительная, миловидная. Приткнет куда-нибудь, а там, глядишь, и родня отыщется. Видно было по мелкой, что все эти списки внезапно обретенных родственниц окончательно настроили её на мысли, далекие от выполнения клятвы и послушания старшим.

И все же… Все же она тихой тенью день за днем скользила за Стрижем, выполняя его многочисленные поручения и с надеждой заглядывая в лицо. Таскала жерди к облюбованной воином заводи на речке, годной для установки изобретенных на скорую руку ловушек для ленивых и разожравшихся рыб, собирала хворост и траву для копчения мяса подстреленных риутом птиц, возилась с ощипыванием и ошкуриванием добычи, не задавала лишних вопросов, собирая в импровизированную корзину соскобленную соль с найденного в лесу еще бабкой в пору молодости здоровенного «соленого языка» — выхода её на поверхность. И все это — молча и тихо. Но стоило только Стрижу отвернуться, как спину ему буравил внимательный и не по-возрасту серьезный взгляд.

В конце пятого, наверное, или шестого дня — Стриж сбился за многочисленными хлопотами со счета — шерстявую козявку прорвало. И как время удачно выбрала-то, паршивка: руки, и даже зубы риута были заняты переплетением гибких стеблей, удерживающих потолок в пещерке-землянке, а потому схватить мелкую за шкварник и тряхнуть хорошенько, он не мог, чем она и воспользовалась:

— Стриииж, а я — хорошая? — Невинным, чуть заискивающим тоном спросила Скиоль, подавая очередную жердь.

«Начинааается!» — Успел про себя подумать воин, решив все-таки не бросать работу на середине. Только выплюнул горчащую ветку, что зажимал зубами и процедил:

— Угу. Хорошая. Особенно последнее время, — отозвался он, осторожно и безрадостно пробуя новое для себя поприще воспитателя.

Радостно дернувшись и выдавая себя вместе с ушастой головой, кошавка, напустив равнодушный вид, принялась расспрашивать, будто бы от нечего делать:

— А ты далеко пойдешь? Ну, потом, когда меня проводишь, — торопливо добавила она, отведя глаза и сосредоточенно ковыряя коготком кору на ветке.

— Очень далеко. Маленьким там делать нечего, — строго отозвался Стриж, глотая рвущееся с языка ругательство — и так малявка начала за ним некоторые особо сочные фразы повторять, когда думала, что её никто не слышит.

— А тебе туда очень срочно надо? — Не обращая внимания на неприступный и строгий вид риута, продолжала как бы невзначай мелкая, машинально стряхивая с ушей сыпавшуюся из латаемой дыры землю.

— Угу…

То, что риут немногословен, мелкую не останавливало. Она, как ему помнилось, со свойственной многим особям женского пола удивительной особенностью, могла спокойно болтать за двоих. Главное, как давно понял уже в юношеском возрасте воин, вовремя хмыкнуть, угукнуть или еще как-то прореагировать. Вот и эта особь, как и положенно, повелась:

— А ты можешь… ну, скажем, годика три подождать?… Или — четыре?

— Нет.

— Почемууу?

Вот этот вопрос от терпеть не мог! Особенно заданный таким вот тоном, характерным для всех представительниц прекрасного пола, не зависимо от расовой принадлежности и возраста.

— Даже ради очень хорошей девочки — не могу, — грубо ответил мужчина, сдувая с лица сор и отчаянно шевеля ушами.

— Ну почемууу?

— Потому что! — Резко бросил он, и ругнулся, да так, что даже у Скиольки уши покраснели, поскольку слишком сильно, с расстройства загнанный последний сантиметр жерди обрушил на многострадальную голову риута целый ворох рыхлой земли, непонятной трухи и запорошил глаза. В качестве вишенки на тортике был здоровенный жук, брякнувшийся аккурат на кончик уха и вцепившийся в него мертвой хваткой.

Опять пришлось идти почти на ощупь и отмываться. За день, проведенный в попытках хоть чуть-чуть подлатать землянку под руководством ехидной до нельзя бабки, он к речке уже тропинку натоптал. Кривую и широкую, ибо к реке шел, как правило, полу-ослепший.

— Ну Стиииж, ну скажиии, — противно выводя гласные и пропуская мимо ушей ругань, не сдавалась мелкая, сидя на берегу речушки, где Стриж пытался промыть свою шевелюру, которая без моющих средств с расческой потеряла и блеск, и шелковистость, зато приобрела маскирующе-землистый оттенок, но вид крайне жалкий и печальный.

— Я тебе скажу, и ты отстанешь? — Без особой надежды спросил воин, у которого этот вот вопль «ну скажииии», повторявшийся два раза в четверть минуты, уже в печенке сидел.

— Угу! Честно-честно! — Пообещала Скиоль и с надеждой уставилась на воина.

Помолчав (не по причине вредности, а поскольку с головой погрузился под воду), Стриж, отфыркиваясь и пытаясь отжать ставшие похожими на мокрую мочалку волосы, строго, тоном воспитателя, принялся пояснять малявке:

— Дорога опасная, трудная и долгая. И тебя могут убить. Как и меня. А иду я к далекому племени риутов, затерянных на другом конце земли, и они мне рады вряд ли будут…



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 23.07.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться