Звезда Элиота

Глава 7.

— Нет, это что-то совершенно невозможное! — Устав ругаться, сквозь зубы шипел риут, выдирая из волос очередной комок колючей и цеплючей пакости. Еще и вонючей до икоты. К одежде эта дрянь почти не липла, а вот к волосам…. И к шерсти, мысленно он добавил про себя, скопив глаза на мелкую.

— Если нас не выгонят из города сразу от ворот, я сильно удивлюсь! — Мрачно добавил он, пытаясь перекричать несмолкаемый поток подвываний и жалостливых причитаний Скиоль, остервенело выгрызавшей из свалявшейся шубки зеленовато-бурые комки.

Шел их седьмой день путешествия вдоль реки, до которой они добрались легко и без особых происшествий. Ровно шесть дней длилась идиллия — прогулочный шаг, ласковое солнышко, вдоволь еды и свежей воды… И даже запасы не тронуты ни на грамм, до того вокруг было много не пуганной дичи и ягод. Но с самого утра этого дня прекрасная дева Фортуна повернулась к ним своим тылом, отправившись улыбаться кому-то, ранее обделенному её вниманием.

Вечер был тих и прекрасен, а вот проснуться в холодной луже — и это на приличном таком холмике, было полной неожиданностью. Обрушившиеся с неба ледяные потоки загнали их, искавших укрытия под низко нависшими черными тучами, в жуткие дебри, поросшие колючками и цепляющейся травой, легко отрывавшейся от стебля, но не от шевелюры или мокрой кожи. Запасы, заботливо подвешенные на ночь на сук по-выше, насквозь промокли к тому моменту, когда они их наконец-то обнаружили, а горькая серая соль рассыпалась, напрочь испортив то, что не смог испоганить дождь и забравшаяся ночью в сумку крылатая и тупомордая мышь-переросток, еще и нагадившая в припасы, да так, что кишки в узел сворачивались от смрада, стоило только раскрыть горловину. Ладно еще, что это была новая, кое-как сшитая из наспех выделанной шкуры сумка, а не его драгоценный вещмешок. Иначе бы Стриж собственноручно этой скотине бессловесной голову открутил. Медленно и с наслаждением! После того, как заставил бы за собой языком прибрать результат жизнедеятельности. И пусть о ценности каждой жизни рассуждают те моралисты, у кого еда в пищеблок приносится прекрасной и улыбчивой девушкой из службы доставки, а не ими лично поймана, принесена на плечах и сготовлена собственноручно в ущерб здоровому сну!

Да еще и малявка, будто бы и так ему мало, простыла, звонко чихая над ухом. Почему над ухом? Да потому, что заросли, через которые они пробирались, достававшие риуту до талии, поглотили вопящий от страха и боли комок травы и шерсти с головой! И теперь эта подвывающая маленькая пуся ехала у него на закорках. Вошкаясь, дергаясь и пытаясь сверзиться на каждом повороте.

Мелочь вообще себя вела последние дня три не самым лучшим образом — просилась на ручки, требовала привалов чуть ли не каждый час, ныла по любому поводу, портя все приятное впечатление от путешествия. Риут поначалу бесился, а потом до него дошло, что чем ближе к цели, тем яростнее Скиолька сопротивляется дороге, видимо, не горя желанием расставаться с ним ради матери, которую она помнит только по рассказам бабки. А потому страж границ почти перестал обращать внимание на нытье девчухи, решив, что еще денька на три-четыре его терпения хватит, а потом с чистой совестью пойдет дальше, сбросив свою ношу на родительницу.

Путь близился к концу, и Скиолька все рьянее бурчала, ныла, упрямилась все больше и больше, а на шестой день вообще устроила голодовку, отказавшись от ужина — печеных съедобных кореньев, любимых всей малышней обеих рас. Вот тут Стриж взорвался, наорав на мелкую и высказав ей все, что он думает по поводу её поведения, ждущей её лично судьбы, своего места в ней, ну и по поводу фаомцев — в особенности. Скиолька же в ответ только обиженно взмякнула, уйдя спать  в сторону от грубого и злого мужчины. Проворочавшись пол-ночи, Стриж плюнул на все и ушел ловить рыбу, благо ночи были довольно светлые, а чувство вины, пополам с клокочущей в душе злостью, поспать бы все равно не дали. Остыв к утру и оценив неожиданно порядочный улов, риут с рассветом вернулся в лагерь, застав там непривычную картину — кися все еще спала. Свернувшись клубочком под своим кустом дрыхла, не реагируя ни на его приближение, ни на запах рыбы. «Небось всю ночь дулась, а теперь до обеда продрыхнет!» — Зло подумал Стриж, принявшись за готовку завтрака. Но вот и завтрак был готов, и над поляной витали вкусные ароматы, а мелочь так и не проснулась.

— Вставай, соня! А то сам все съем! — Шутливо позвал он кошавку, пошумев ветками её «спальни». Ответом ему был тихий стон и слабое шебуршание. Вот тут от не на шутку испугался! Кинувшись на коленки, он раздвинул ветки, строго выговаривая:

— Если это шутка, то совсем не смешная! Скиоль! Вылезай давай, кому говорю!

Но мелочь только глубже заползла, и ему самому пришлось продираться сквозь гибкие ветки, шипя и ругаясь. Когда же он заполз так, что наружу только ботинки торчали, то замер — слишком уж странно выглядела мелкая. Глаза горели лихорадочным огоньком, шерсть вздыблена, а дышала она ртом, да задрав губы так, что обнажились десны. Желтые десны, на сколько он мог судить в скудном свете, пробивавшемся сквозь густую листву. И нос — тоже был того же странного оттенка, а еще — влажным, что для их вида не характерно! Встревожившись не на шутку, он протянул руку, ласково воркуя. И тут же по этой руке и получил. Когтями, что хоть и были детские, а ранили как настоящие.

Чертыхнувшись в который раз за утро, он извернулся, и поймал девчуху за загривок, резко дергая её на себя. Вылезти оказалось проще, чем залезть, и через пяток минут риут уже осматривал Сколь, находившуюся в странном состоянии — она явно ничего не соображала, норовя свернуться клубком и поджимая колени к животу. Все попытки её распрямить осмотреть живот заканчивались шипением и новыми бороздами на руках. Дозваться тоже не получалось. Он принес-было воды, но кошавка, прижав уши, оскалилась и зашипела, вызвав оторопь.

— Скиоль, ты чего? Это же я, Стриж! Что с тобой? Больно, плохо? Скажи — где болит? — Изменил тактику воин, пристроившись на корточках напротив мелкой.



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 23.07.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться