Звёзды над Парижем

Глава 12. О сожалениях и прошлом, что нельзя вернуть, а нужно отпустить (Антуан Эго)

Заново, соберу по частям осколки заново.
Время, как вода утекает, только это не моя вина.
Мысли голые, и знакомая старая история.
Новая глава. Может, наконец, ты мне подскажешь, кто в ней я?

Тонкой линией на груди напишу твоё имя я.
Не зови меня, если не навсегда, то зачем тогда?
Тонкой линией на груди напишу твоё имя я.
Если ты моя — мне не нужен никто больше никогда.
(MBAND)

Все попытки не думать о том, что у них произошло с Колетт привели к тому, что Эго снова начал курить по пачке в день и едва удерживался от того, чтобы напиться. Он прекрасно отдавал себе отчет, что это глупо и неправильно, но лишь до того момента, пока не начала анализировать её поведение: она разве поступила с ним правильно? Именно после этого к Антуану вернулось гадостное ощущение, что его облили с ног до головы помоями.

Эго много думал и том, что ему не нужно было врать. А ещё он понял, что Колетт всё знала. И, судя по всему, пыталась смолчать. До определенного момента у неё это получалось, но потом… женщины на то и женщины — они могут долго ходить и делать вид, что всё отлично, а потом — как ножом в спину. Эго больше всего ненавидел в женской натуре именно это — умение так делать мозги.

Повела ли Колетт себя именно так, потому что он скрывал от неё своё прошлое, или же действовала на инстинктах?

Сделала ли она заключение, что он назвал её «кем попало» на эмоциях, или же — думает, что это специально?

Заступилась ли она за Розенкранца потому, что тот с ней был любезен?

Или же, потому что он, Эго, бывал с дворецким слишком уж грубым?

Хотела насолить?

Эти вопросы выводили из себя ещё быстрее, чем осознание, что они на самом деле не поняли друг друга. Каждый доказывал свою истину, и в результате — разошлись по углам. Эго никогда не любил себе голову забивать подобными мыслями. Он не любил думать о том, что кто-то кому-то что-то будет делать назло. Ему казалось это абсурдом в высшей степени. Но, если уж он, всё-таки, начинал копаться в этом грязном белье, то делал это с одной целью — посмотреть на самого себя со стороны. Но чаще всего удавалось посмотреть только на окружающих.

И да: с Люси у него на самом деле не возникало таких дилемм: он всегда знал, как именно с ней «разговаривать», чтобы не доводить до скандалов и ссор — дать денег. Если ей становилось уж очень скучно, то она выводила его из себя банальным: «не дозвонился — паникуй», «не вернулась домой до ночи — думай, что нашла любовника» и так далее. Сперва работало. Он переживал. Пытался объясниться. Но скоро всё это привело к тому, что Антуану стало абсолютно плевать, где она и что с ней. Он вдруг ясно понял, что от этих переживаний его извилин у Люси не прибавится. Наоборот — она будет думать, что он — подкаблучник.

Был ли он на самом деле им?

Антуан жутко не хотел, чтоб этот вопрос, каким-либо образом всплывая в памяти, влиял на его дальнейшую жизнь. Потому — он старался не думать об этом. И если, и «был», то это время прошло. Оно «прошло» довольно быстро. Буквально, через полгода, после начала отношений с Люси, Эго додумался — он не любит её. И даже больше — она ему нисколько не симпатична. А почему ж он за неё ухватился? Ответ прост — хотел забыть Сореля. И наконец-то, как черным по белому, он просто понял — боль от потери любимого человека она не заглушит.

У Эго сложилось впечатление, что он бегает по замкнутому кругу: стоит начать думать о Тату, он сразу вспоминает Люси, Сореля и прочие свои передряги.

Почему?!

Что такого в Колетт, что она, находясь на расстоянии, без труда бередит ему раны? А когда рядом — лечит их.

Каким, вашу мать, образом это происходит?!

Антуан пожалел лишь о том, что вместо того, чтобы сказать ей что-нибудь на прощание, он промолчал с таким видом, будто совершенно не возражает, что она уходит. Уезжает к чёртовому Байо. По одному его щелчку. Он там нажирается — она летит к нему как на крыльях. Если бы Эго не знал, что у них нет ничего, то явно бы подумал, что есть. Точнее — он думал. Но старался не задумываться. Ибо знал — начнется приступ бешенства. Спрашивается: какого хрена Байо ей всё время звонит и просит помощи? Взрослый же мужик! Должен же научиться решать проблемы сам.

Антуан опять не вовремя вспомнил их отношения с Сорелем: он, Эго, точно также не мог сказать всего, что чувствует, а Сорель уходил. Громко хлопал дверями. Не отвечал на его звонки. Нельзя сказать, что они не ссорились — ещё как ссорились. С оскорблениями матом, едва не до мордобоя. За столько лет нахождения рядом, казалось, они должны были успеть изучить друг друга досконально, но нет. Сорель все время хотел, чтобы Эго научился говорить о чувствах. Искренне. Не выдавливая из себя слова. Просто отпуская их. Сорель хотел, чтобы Антуан Эго научился признаваться в любви и не только.

А Эго хотел, чтобы Жан Сорель понял — можно доказать любовь поступками. В конце концов, Сорель же не женщина, чтобы «любить ушами». Да и вообще, Эго казалось, что он много делает для того, чтобы наконец признаться самому себе — да, он любит, и мнение окружающих его не колышет.

Сперва все ссоры начинались лишь из-за того, что он, Антуан, не позволял на публике показывать каким-либо образом, что у них есть отношения. Кроме дружеских. В то время, как Сорелю, по его же собственным словам, нужно было спокойствие и уверенность: «Дескать, смотрите все — мы пара». Потом дошло до того, что Сорель начал специально флиртовать в присутствии Эго с другими мужчинами или с женщинами — знал, что это будет злить ещё больше. И ведь каким бы красноречивым и уверенным для других ни был Эго, для самого себя он оставался закомплексованным маленьким мальчиком, которому рано пришлось узнать, что люди, в большинстве своем, склонны к вранью с самого раннего возраста — Антуан не мог высказать Сорелю все претензии открыто. Разве что — тихо уйти. Но даже это удавалось с переменным успехом. И тогда, когда Антуан узнал, что Сорель скоро станет отцом, он искренне порадовался. За него. Но не за себя. Он всё равно не мог сказать о своих чувствах. И потому написал письмо. Письмо, после прочтения которого, Сорель прибежал к нему и едва ли не рыдал в ногах. Умоляя позволить остаться. Эго же сумел собрать волю в кулак и решительно отказать. Настолько решительно, что даже Сорель со временем поверил…