Звёзды над Парижем

Глава 22. О попытках прояснить ситуацию (Антуан Эго)

— Ничего, если я надену твой… халат? — Колетт нехотя скатилась с Антуана, глянув на электронные часы, что помигивали красными цифрами в темноте. Время было и правда поздним. Нет, конечно, для Эго, который ложился под утро — так, цветочки. — И чего вдруг от меня понадобилось?

— Разбаловала ты его. Вот теперь — получи и распишись.

— Да брось, Розенкранц не такой. Наверное, что что-то сучилось…

Антуан снова вздохнул и, свесив одну руку, подал Колетт сперва халат, который они успели благополучно скинуть на пол, а потом сам закутался в одеяло.

— Конечно, случилось. Лень-матушка одолела. Только если раньше он сам справлялся, то теперь…

— Антуан, не начинай…

Эго очень хотелось ответить, что он «ничего и не начинал», но, глянув на Колетт, которой тоже явно не нравилась эта ситуация, решил не озвучивать подобного. Зато, подумав, выдал:

— Не вздумай сказать, что я здесь…

— Почему это? — Колетт удивленно обернулась, завязывая пояс. — Чего, прятаться теперь будем? Антуан, нам же не пять лет — можем заниматься чем захотим. Если что.

— И всё равно — не говори, — Эго приподнялся на локтях.

Колетт только покачала головой, и тихо приоткрыла двери.

— Мадмуазель Тату! — Антуан услышал шепот Розенкранца. Взволнованный шепот. Отчего-то сразу подумалось, что это дети виноваты. И действительно — кто ж ещё. — Там… как бы… это… Вы простите, что я разбудил…

— Я… не спала, — смущенный ответ Тату, после которого она, наверняка, в лучших традициях и покраснела вся, заставил Антуана хлопнуть себя по лбу. Ох, уж эти женщины. Конспирация — это не про них. — В смысле — неважно. Что случилось, Розенкранц?

— Там у Бернарда, кажется… истерика… сон дурной… и теперь не спят оба — лезут ко мне… а я… не в состоянии справиться… ещё раз простите…

Эго усмехнулся — в последнее время ему казалось, что дворецкий просто жаждет общества Колетт, раз ему ни с чем в одиночку не справиться. И это выглядело слегка подозрительно. Только вот… выйти, сверкая голой задницей, чтоб Розенкранц всё понял, Эго никак не мог. И решил просто ждать Колетт, хотя, кто её знает, сколько она провозится.

Нет хуже оставаться в такой ситуации — когда ты возбужден, готов продолжить, и тут вдруг появляется преграда, на которую рассчитывать, ну, никак нельзя было. Антуан стиснул кулаки и челюсти заодно — дискомфорт в паху теперь будет его преследовать до утра.

Дверь закрылась, когда Тату вышла за Розенкранцем. И снова в спальне стало темно. Антуан какое-то время смотрел в потолок. А потом повернулся на бок, где рядом ещё несколько минут назад была Колетт — и подушка, и простынь впитали в себя её легкий запах, тот, который Эго теперь не смог бы перепутать, и вообще, ему казалось, что без неё эта кровать выглядит ещё более ущербно, чем есть. За последние дни Эго вдруг понял, что с ней ему спится гораздо лучше. Спокойнее.

Словно так и должно быть.

И словно так будет.

Только…

Едва Эго допустил эту мысль в свою голову, телефон, на стоящем возле стола стуле, завибрировал. Он почти не поверил глазам своим — незнакомый номер прислал ему сообщение. Ещё интереснее. И почему-то сразу перед глазами встал Сорель. Так явственно, что захотелось зажмуриться. Проклятое чувство дежавю. Противное и болезненное. Такое, будто и не было этих трех лет. Не было разлуки. Будто не было никаких ссор и скандалов — и вот, сейчас, когда в очередной раз откроется дверь…

Эго резко сел. И бросил раздраженный взгляд на телефон. И кому не спится?! Почему некоторые взяли за моду тревожить людей по ночам? Та же Люси или вот — теперь ещё кто-то. Антуан не понимал такого. Да, он в последнее время начал отключать его на ночь. А тут — видимо забыл. На дисплее светилось окошко с оповещением: «Входящих сообщений — 4». Читать их не было желания. Всё сразу стало ясно, едва Антуан, надел очки и разглядел последние три цифры в номере. Номер принадлежал Жану Сорелю. Только вот… какого чёрта имя не высветилось? Антуан на самом деле не припоминал, чтоб удалял из «контактов» этот пунктик. Хоть и собирался.

Антуан улегся обратно и твердо решил, что не будет притрагиваться к телефону. Будь там хоть сто сообщений. С какой радости он должен кидаться на любое слово Сореля и цепляться за него как обезьяна за лиану?! Нет. Пусть-ка Сорель теперь подумает башкой — стоило ли вообще всё это затевать. Как часто мы, давая себе очередное «честное слово», не нарушаем своих же правил? Редко. На это требуется большая выдержка. Сила воли. Не всем удаётся. Далеко не всем. Да и как вообще удержаться от соблазна и резких действий? От импульсов, которые захватывают наш мозг в свой плен и просто ведут за собой. Не давая возможности проанализировать. Осознать. А стоит опомниться — поздно. Уже таких дел наворочено, что небу жарко.

Антуан закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от всех посторонних мыслей. Особенно, от мыслей о Сореле. Только достающий звуками оповещений телефон не давал такой возможности. Прошло около получаса с тех пор, как Колетт направилась успокаивать детишек. И теперь Эго почему-то не сомневался, что мелкие спиногрызы не дадут ей покоя. От этого захотелось выругаться. Эго повозился ещё какое-то время в постели, а затем встал и, завернувшись в одеяло, как в мантию, — ведь искать среди ночи трусы или пижаму никак не хотелось, — и направился в комнату с разведкой.

Дети на самом деле раскапризничались: оба мальчишки висли на Колетт, клянча увезти их домой. К маме и папе. Позже выяснилось, что одному из них приснился кошмар, — как и говорил Розенкранц, — и тот заревел, будя брата. Потом они стали требовать позвонить матери немедленно, чтобы узнать, когда она их соизволит забрать. Колетт пришлось отдуваться в одиночку — Розенкранц был ничем не полезен в такой ситуации. Тату уговаривала детей, — и Эго признал, что удавалось это ей совсем неплохо, — заснуть, а утром она обязательно что-нибудь придумает. И, естественно, было решено с первыми лучами солнца позвонить домой к Байо, чтобы справиться о состоянии Элоизы. Колетт даже сказала, что, если той лучше, то можно будет съездить и навестить её. Антуан понял сразу — зря она так сделала. Бернард, только-только успокоившийся, разревелся с новой силой.