Звёзды над Парижем

Глава 32. О том, как всё может измениться (Франсуа Байо)

— И жили они долго и счастливо…

Избитая фраза, которая всё равно воспринимается с надеждой. Черт знает, откуда эта самая надежда берется, но никакой возраст не способен отучить человека мечтать, верить и любить.

Франсуа посмотрел в книгу — строчки вдруг начали расплываться перед глазами. А в горле разбух ком, сглотнуть который так просто уже не представлялось возможным. Одна идиотская фраза. А успокаиваться теперь придется долго. Нервы стали ужасно-расшатанными. Байо надеялся только на то, что дети спят, и не попросят прочитать ещё сказку.

— Папа…

Байо стиснул челюсти — неугомонный Матиас снова поднял голову с его груди и одернул руку с книжкой. В то время как Бернард спокойно и сладко сопел на другой половине тахты, счастливый, что наконец-то дома, его братец утомил весь дом, включая охрану.

— Ты устал?

— С чего ты так решил? — несколько удивился Франсуа.

— Ты уже пятый раз эту сказку читаешь…

Байо встрепенулся — никто не скажет точнее ребенка.

— Моть, ты спать-то будешь сегодня?

— Но ведь ты не спишь…

— Я — взрослый, и мне можно. — Байо потрепал сына по макушке. — Ложись-ка. Надо выспаться.

— Не хочу спать.

— Почему? — давя зевоту, спросил Франсуа. — Смотри, сколько времени.

— Я по маме скучаю… Беня говорил, что…

— Мотька…

— Хочу к маме! — мальчишка снова дернул Байо за руку. — Папа! Беня говорил, что с мамой что-то плохое случилось!

Байо качнул головой, приложил палец к губам, давая понять, что ещё немного, и они разбудят Бернарда. Тот завозился, но не проснулся.

— Завтра, если всё будет нормально, съездим к маме, — прошептал Франсуа. — Ладно? А пока — ложись. Я свет выключу…

— Папа…

Байо уже отложил книгу, потянулся к ночнику.

— Что?

— А мама где? — внимательные глазенки впились ему куда-то прямо в сердце. Байо тяжело сглотнул. — Я видел, что её увозила белая с красным машина… с мигалкой ещё… она у доктора, да?

Ну вот он — этот вопрос. Чертово детское «почему». Так не вовремя. Франсуа, конечно, настраивался. Долго и упорно. Продумывал аргументы. Но всё, что он успел «собрать» в своей голове, вмиг рухнуло. Развалилось на части. Моментально. Он давно понимал, что поговорить с детьми придется. Но не думал, что уже сейчас.

— Да, она у доктора.

Байо хотел только одного — чтобы Матиас на этом успокоился.

Хоть ненадолго.

— А почему?

Не сработало.

— Мы ведь все иногда болеем, да?

— Да, — с недетской серьезностью кивнул Матиас. — А когда она поправится?

Теперь Франсуа вообще не знал, что ответить.

И вся его сонливость окончательно ушла.

Из спальни Байо выкарабкивался абсолютно вымотанным. Морально-истощённым. Хотелось как-то избавиться от этого состояния. Забыться хоть на минуту. Только снова в голову, как черви в дождь, лезли мысли, связанные со скорой смертью Элоизы — и как следствие — с воспитанием детей без неё.
Отдавая распоряжения охране не отходить от детей, Байо чувствовал себя идиотом. Уязвимым, как никогда — эти люди, что были присланы теперь уже новым владельцем особняка, вряд ли будут выполнять все его приказы. Да и он не настолько туп, чтобы не понять — теперь всё будет по-другому. Но он не мог позволить себе показывать страха. Или — неуверенности. Особенно сейчас. Ситуация с поехавшим, очевидно, отцом и с его махинациями не укладывалась в голове — как можно так подставить своего же сына?! И тут Франсуа горько усмехнулся — кажется, последнее понятие для Эдуарда Байо всего лишь слово. Оболочка. Не больше.

От воспоминаний Байо передернуло — теперь очевиднее некуда, что никто шуток шутить не будет. На сей раз человек, угрожающий ему, не сошка-Клаус, у которого нет заранее составленного плана. Этот человек — профессионал. И судя по тому, как дружен с ним его папаша, — вырваться из этих цепких лапищ или даже просто попросить отсрочку не получится. Байо трясло от мыслей о том, что он оказался в капкане. По своей же дурости. И сейчас он бы отдал что угодно, лишь изменить положение вещей. Но вместо этого пришлось перерывать сейфы и ящики стола, в надежде на то, что хоть какие-то документы на дом у него всё же остались. Надежда та была такой же призрачной, как и уверенность в завтрашнем дне.

Стресс, пережитый за последние недели, дал о себе знать. Ни раньше, ни позже — именно тогда, когда Байо собрался покурить на свежем воздухе. Плохо стало резко. И так сильно, будто он уже почти трупак — руки-ноги затряслись, голова закружилась, в глазах потемнело, сердце забарахлило. Кое-как добравшись до уборной, к шкафчику, где, по традиции, хранились сильнодействующие лекарства, Франсуа, в итоге, провел час в обнимку с унитазом. А в голове меж тем крутились картинки с Элоизой. И тошнота не сходила, а наоборот — усиливалась. Всё началось с того, что он увидел на полу полотенце. Испачканное не то кровью, не то — черт знает чем.

Наконец он встал перед умывальником и сполоснул лицо и руки в ледяной, — какое блаженство, — воде. И наконец-то смог чуть выдохнуть. А затем решил взглянуть на себя в зеркало.

Кто бы мог подумать, что он не вынесет этого «зрелища» дольше нескольких секунд?

И снова усмешка, но уже не злобная, а скорее — жалкая, — проступила на лице.

Всё, что он сейчас видел в заляпанном чьими-то грязными руками зеркале — это ужасно вымотанный жизнью человек, с мешками под глазами и глубокими морщинами.