𝓸𝓫𝓿𝓲𝓽𝔂𝓮 𝔂𝓪𝓭𝓸𝓿𝓲𝓽𝓸𝔂 𝓛𝓲𝓵𝓲𝓮

Пролог.

*** История: Shinha_min ***

Каково это – скучать при живом человеке о нём же самом? А не знать на самом деле до конца, быть полностью уверенным в том, что он жив? Что, быть может, точно так же скучает по вам? На самом деле, это очень грустные вопросы. Юнджин ответы на них не находила, сколько бы раз в темноте своей комнаты их себе не задавала, и сколько бы не пыталась смотреть под разными углами, старательно силясь найти зацепки и раскрутить этот цикл мыслей, что вились подобно змеиному клубку, цепляясь и извиваясь, путаясь так, что не разберешь где кончается одно, и начинается второе. Кажется, что правильного мнения, как и на любой другой подобный этим вопросам, просто нет. Это немного огорчает, но больше и полнее обескураживает. То, как люди могут приобретать и терять свою ценность в чужих жизнях, то как по взглядам и разговорам становятся кем-то, кого-то ты более не узнаешь, то как их отношение к тебе и твоё к ним может поменяться в секунду, в мгновение из-за каких-то деталей и вещей. Как просто некоторым бывает сделать шаг назад от пропасти в которую неминуемо бы упали, вовремя не оглянувшись на мораль и здравый смысл. И как так же просто кто-то ступает в неё добровольно, не озираясь ни на что из способного сдержать, вернуть на порог когда-то иной реальности. Как легко вернуться назад из темноты? Полного мрака людского отчаяния и безразличия? Холода из бездны бездействия? Насколько это может быть легко? Подобные темы действительно обескураживают. Каждый ушедший человек, подобен ещё одному шраму на сердце. Его не видно глазами, не почувствовать руками, не описать словами. Его можно лишь прожить и сохранить в памяти. Или навсегда отказаться от всех упоминаний о. Чтобы больше не болело так адски сильно.

У Юнджин шрамов было много.
На правой коленке, чуть выше коленной чашечки, от падения с велосипеда в детстве, маленький и округлый, – если не приглядываться пристально никогда и не заметишь. Под левой лопаткой продолговатая белёсая царапина, – неудачно упала с дерева, ободрав тогда ещё детскую нежную кожу об ветки. Это "боевое ранение" изредко давало о себе знать и во взрослой жизни, если ей приходилось обо что-то долго облокачиваться спиной, или неудачно потянуться встав утром с постели. На мизинце и безымянном пальце правой руки, – чуть шершавая, маленькая, длиной едва в пару сантиметров в высоту и примерно три в ширину полоса некогда болючего до жути ожога, полученная от мармита на кухне ресторана, связывающая при каждом взгляде на неё с не самыми лучшими воспоминаниями. Но самый нелюбимый её шрам никто бы не смог разглядеть на теле, найти его физическое воплощение или облачëнное в воспоминание, время от времени колющее фантомной болью, словно напоминающее о себе возвращавшимися к ней образами его получения, – как с другими, уже зажившими или зашедшимися рубцами. Нет, тот был зарыт в самой глубине души. Где-то там, докуда не достаёт свет наружного общения, куда нет хода тем, кто в жизни задерживается мимолëтно, слово ожидая на пероне следующий поезд, что унесёт навеки прочь, в другие города, страны и континенты. Это шрам напоминающий о матери. Казалось бы зачем что-то знать о человеке, с которым её ничего уже давно не связывает? И всё равно так до отвратительного точно всегда возвращающийся к ней, без оглядки на уже прожитое и прошедшее. Всё ещё такой на диво живой. Незакрытый гештальт, – так его бы назвали преподаватели кафедры психологии. Но как не назови, в какие понятия и определения не отнеси, – всё одно. Неприятно. Неправильно. И не хочется лишний раз думать об этом, но оно всё равно из раза в раз упорно думается и спрашивается. В пустоту и одиночество, наедине с собой и своими размытыми росчерками, – с отягающей раздражительной от того, что ответа так и не находится. Будто бы его и нет совсем.

Юнджин совсем не помнит мать. Ни как та выглядела, ни как звучал её голос, ни тем более как та улыбалась. Улыбалась ли ей вообще когда-нибудь? Были ли у неё поводы?

Чего ей стоило оставить её? Жалела ли хоть раз о том, что сделала? Искала ли встречи? Она не знает, не помнит, и честно говоря, даже и не хочет её встречать, чтобы хоть что-то из этого у неё узнать. И не то чтобы это было важно теперь, в конце концов, Хан выросла взрослым, здравомыслящим человеком, без тележки психологических травм за спиной, – подарком от родителей, который несомненно получила, если бы выросла в неполноценной семье не самого лучшего уклада социальной ответственности. И это во многом было благодаря как раз матери, и её поступку – который подарил тот шанс не быть рядом со своим ребёнком. Дал возможность узнать ещё меньше, чем той удалось запомнить в принципе, о таком важном человеке, как родная мама. С одного годика Юнджин росла в доме малютки, и с тех же самых пор про ту женщину, что обычно называется биологической матерью, никто ничего особенного ей не рассказывал. Ни где живет, ни как у неё дела, ни жива ли та вовсе. Абсолютный минимум данных. В какой-то степени получается, её огородили от того, что могло её сломать, или хотя бы знатно покорëжить, – едва ли образ жизни женщины, что отдала дочь на попечение государства лучился покоем и размеренностью. Что же, это было с одной стороны крайне славно. На одну проблему, с чьим следом на биографии пришлось бы разбираться, стало меньше. Но отчего-то в груди селилась темнота, холодная и пустая, – и в редкие дни становилось до злых и отчаянных слëз грустно. На языке вертелся один единственный вопрос, который никуда не исчезал пока она росла, и всё менялось круговоротом, – места, люди, мысли и её мнение о происходящем, – но он оставался камнем преткновения. Почему?

Почему ты отдала меня, мама? Почему ни разу ни пришла ко мне, даже чтобы просто узнать, всё ли хорошо? Почему не искала встречи, когда забрали из дома малютки? И сотни и сотни тысяч почему, на разные лады и тона, и каждое из которых остаётся без ответа и по сей день.

В три года её взяла чета Хан, как маленькую сестрёнку их родному сыну, чтобы дети могли всегда стать друг для друга опорой и поддержкой, и там уже волноваться по поводу здравомыслия растущего ребёнка перестали и воспитатели. Перестали шептаться под покровом ночи в своих комнатах о том, как жаль детей, что остаются без тепла и ласки самого дорого человека так рано. Юнджин удалось сохранить психику в достаточной твёрдости и целостности и до двенадцати, когда в приёмной семье, откуда слава всему сущему больше она назад не вернулась, поддержали её идею поддастся в столь непростую вещь, как психологию, под влиянием от профессии их отца, господина Хан Джинхвана, очень успешного психолога-криминалиста, ныне преподающего в Корейском национальном университете полиции. Ей было страшно и очень интересно одновременно, слушая ещё тогда, в те далёкие годы, о том, как папа и его коллеги находят зацепки и раскручивают самые интригующие дела, как по крупицам выстраивают портрет подозреваемого, и по его подобию, по этим для кого-то и не значительным граням, находят его. Ищут ответы на такие же странные, как и сами люди, их нутро и смысл жизни, вопросы.