1. Королева Марго пенсионерка

Глава 16

Выписались мы все вместе. Баба Лиза очень переживала за Николая Николаевича, который остался в доме совсем один. Никак мы не смогли уговорить её полежать ещё и подлечиться. Вадим тоже категорически отказался от дальнейшего пребывания в больнице, ему надо было возвращаться на работу. Машу перевели из реанимации в обычную палату. Молодой организм не подвел, и она успешно шла на поправку. А я основательно подправила своё здоровье, да так, что теперь никакая гипертония мне не помеха.

Отдыхая в больнице, я постоянно думала о судьбе покойной подруги. Составляла различные планы поиска её родственников. Для начала решила слетать в Санкт-Петербург. Пора познакомиться с Никитой, конечно, если это ни его похитили после похорон бандиты. Я ни с кем не стала делиться о том, что собираюсь полететь в Санкт-Петербург на пару дней. С Вадимом мы договорились, и он возьмёт под свой контроль выздоровление Маши и присмотрит за старичками в моё отсутствие. Я слукавила, сказав Вадиму, что дочери нужна моя помощь. Забрав все документы Людмилы из загородного дома, я понеслась в дорогую мою столицу. Москва, как всегда, встретила меня автомобильным шумом, пробками на дорогах и людской суетой.

Дома, налив себе чашечку горячего кофе, я машинально включила автоответчик, не надеясь кого-либо там услышать.

– Так и есть. Тишина.

Мобильник совсем вытеснил из нашей жизни стационарный телефон. Он мне нужен только для подключения к интернету в квартире. Я пользуюсь им через сеть МГТС. Интернет удобная вещь! Я к нему привыкаю «малыми дозами». Но, находясь подключённой к интернету, не получается уединиться. Мои внуки понаставили в мой компьютер разных программ: «Скайп», «Агент». Только подключу его к сети, сразу начинается пиликанье и меня обязательно кто-то требует по «Скайпу» или «Агенту». Всё моё семейство видит, что я в сети. А как сделать себя невидимым для окружения, мне не говорят. Ничего, время будет, я быстро разберусь, что к чему.

Дорогой в Москву я позвонила родителям моего зятя Сергея в Петербург и предупредила, что приеду на один день по делам. Попросив сваху не выдавать меня дочери, я посчитала, что сегодняшнего вечера и до утра следующего дня нам с ней хватит времени наболтаться и пройтись по ночному Питеру, если будет нормальная погода и соответствующее ей настроение. Родители Сергея живут в центре города, в прекрасной большой квартире, и мы иногда делаем такие вылазки, когда я наскоком прилетаю в обожаемый мною город.

Небо меня никогда не пугало. Летать самолётами я люблю. Всегда перед полётом успокаиваю себя тем, что пропасть без вести в холодной, страшной морской пучине или уйти на тот свет от полученных ожогов в катастрофе на железной дороге, страшнее. Уж если суждено умереть, так лучше в воздухе. Ближе к Богу и без лишних мук. А уж если выпал мне шанс жить, то лучше испытать комфорт от перелёта и сэкономить время.

В самолёте мне удалось забыться и подремать, поэтому к родственникам я приехала не уставшая, хотя бодрости особой не ощущала. В Питере шёл дождь. От прогулки мы со свахой разумно отказались, отправив свата спать. Сами наболтались вволю и, почувствовав слабость от суетливого дня и рюмочки выпитого коньяка, обе улеглись хотя бы подремать до рассвета. Но утром, в десять часов, я уже была на Подбельского.

Большой петербургский дом в шесть этажей, со своим двором-колодцем и большой красивой парадной. С громыхающим старым лифтом. Я позвонила в квартиру Никиты. Но никто не отзывался. Подождав ещё некоторое время, нажала кнопку звонка соседней квартиры. Открыла дверь пожилая женщина, узнав, кого я ищу, пригласила зайти. Я не отказалась от предложенного чая. Пока хозяйка, одетая в тёмное платье с белым кружевным отложным воротником, скреплённым элегантной, но старенькой брошкой, суетилась на кухне с приготовлением чая, я мельком огляделась. Уютная, со старинной мебелью, посудой, картинами квартира. Словно я попала в старый петербургский быт.

– Да, да, так и живу. Ничего не меняла. Как всё стояло при моих родителях, так всё и осталось на своих местах, – сказала она, словно прочитав мои мысли, – а мебель и некоторая посуда принадлежала ещё моим бабушке и деду, – продолжила она, приглашая меня к чаепитию.

Мысленно я прикинула, сколько приблизительно может быть лет моей собеседнице. Но она прервала мои подсчёты.

– Видите, какая я старая. Дама прошлого столетия. Знаете, я знаю точно, что человеку отмерено жизни на этом свете столько, сколько он сам захочет. Главное - никогда не унывать и любить жить. Я, конечно, немного утрирую. Но в главном права. Любить жить, не проживать время, потому что наступила старость, а именно жить в полной мере своих возможностей. Это не многим удаётся. Не могу общаться со старушенциями, которые младше меня, а каждый день ждут своего ухода. Им, видите ли, надоело жить. Скучно. Придёт время, уйдём, все там будем. А назад в эту жизнь уже дороги не будет. Для чего-то нас в этот мир выпустили, как мальков в океан. Нет, я вам, дорогая, так скажу, раз Бог ещё меня не берёт к себе, значит, я не до конца выполнила свою миссию на этом свете. А значит, впереди меня ещё что-то ждёт. И мне интересно знать, что именно мне ещё уготовано судьбой. Я права? Нет? Заболтала я вас, дорогая. Но вижу, что я права. Вот и вам старушка понадобилась, раз вы из Москвы приехали. Возможно, буду и вам полезна, а значит, надо дальше жить. Значит, моя миссия на этом свете ещё не закончена.

С удовольствием я просидела несколько часов с уставшей от одиночества женщиной. Она успела рассказать мне и про своё детство в военном Ленинграде, и про внука, которого одна вырастила после смерти его матери и которому постоянно некогда, и о своём одиночестве. Рассказала и о Никите.

Ники рос тихим, воспитанным мальчиком. Не мудрено. Бабушка, бывшая учительница истории, мать искусствовед, отец известный художник и преподаватель художественной академии. Отец был очень известен и почитаем в советские времена.

Пропагандист соцреализма, отражающий действительность счастливой жизни в Советском Союзе, был популярен на всесоюзных выставках и пользовался авторитетом среди правителей города. Но только семья знала другого художника, который на полотнах для себя писал то, о чём болела и кричала его душа.