12 мечей

Глава 1

Первое, что я чувствую по утрам, — это запах. Не свет, не звон будильника, который я всё равно ставлю на семь и всё равно просыпаюсь раньше, а именно запах. Старые книги. У нас их слишком много для такой маленькой квартиры — они лежат стопками у стен, на подоконнике, под кроватью, и от них тянет пылью, клеем, чем-то сухим и медовым, как трава, забытая между страницами. А сквозь это — тонкая горелая нота. Дед вечно что-то пережигает: то травы в своей медной плошке, то тосты, то бумагу, которую потом не показывает. Я так привыкла к этому запаху, что замечаю его, только когда специально об этом думаю. Как сейчас.

Я лежу, не открывая глаз, и слушаю квартиру. Старый холодильник гудит на кухне так, будто вот-вот сдохнет, но он гудит так уже лет пять. За стеной у соседей плачет ребёнок. Где-то внизу заводят машину, и она долго не заводится, кашляет, глохнет. Обычные звуки. Обычное утро.

Я поднимаю руки к лицу.

Кожа тёплая. Не как у всех — теплее. Я знаю это, потому что однажды, ещё в школе, взяла за руку соседку по парте, и она отдёрнула ладонь: «Ты чего такая горячая, заболела?» А я не была больна. Просто у меня по утрам руки как будто держат в себе остаток чего-то — маленький уголёк под кожей, который к вечеру остывает, а за ночь опять тлеет. Я прикладываю тыльную сторону ладони к щеке. Тепло. Всегда тепло. Я давно перестала спрашивать себя почему. Это моя странность, одна из многих, и я ношу её, как ношу родинку на плече, — просто это часть меня, которую никто, кроме меня, не разглядывает.

Сажусь. Пол холодный под босыми ступнями, и это единственное во мне обычное — я мёрзну, как все. Провожу пальцами по волосам, они спутались за ночь, и от них тоже пахнет: печкой, дымом, домом.

Полка над столом. Я знаю каждую вещь на ней наизусть, но всё равно смотрю. Фотография в простой деревянной рамке, стекло чуть треснуло в углу, и я никогда не спрашивала, откуда трещина. На ней двое. Мужчина и женщина. Он — высокий, тёмный, с прямой спиной, будто позировать ему неудобно, и он терпит. Она — светлая, и у неё мои черты лица, мои, я вижу это каждое утро и каждое утро отказываюсь верить. Они не улыбаются. Смотрят прямо в объектив, как смотрят люди, которые не привыкли, чтобы их снимали.

— Твои мама и папа, — говорит дед, когда я спрашиваю. Всегда одно и то же. — Хорошие были люди.

Были. Он всегда говорит — были. И на этом всё. Ни имён — ну, имена я знаю, Астория и Ланвуд, но это как слова из чужого языка, красивые и пустые. Ни где они жили, ни как ушли, ни почему я живу с ним, а не с ними. «Потом, Лира. Всё потом». У деда есть это его «потом», которое никогда не наступает, и я перестала на него надеяться где-то классе в седьмом.

Я смотрю на женщину со своими чертами ещё секунду. Иногда мне кажется, что, если долго смотреть, я что-то вспомню — запах, голос, тепло рук теплее моих. Но там ничего нет. Только трещина в стекле и пыль, которую я вытираю по субботам.

С кухни доносится звук.

Я замираю. Не потому, что он громкий — наоборот, тихий. Скрип табурета. Звяканье ложки о край чашки. Дед встал.

Это неправильно. Я всегда встаю первая. Всегда. Я варю ему его отвратительный травяной чай, потому что от кофе у него скачет сердце, я режу хлеб, я включаю лампу над столом, потому что он говорит, что верхний свет режет ему глаза. Дед спит долго и трудно, он старый, ему тяжело подниматься, я слышу по утрам, как он кряхтит и держится за спинку кровати. Он никогда не встаёт раньше меня.

А сейчас там, за стеной, — движение. Осторожное. Он ходит по кухне, и я слышу, как под его тапками поскрипывает та половица у окна, которую он всё обещает прибить.

Внутри что-то сжимается. Тонко, холодно — совсем не так, как тепло в руках. Я сижу на краю кровати, и уголёк под кожей будто гаснет разом, а на его место приходит это — предчувствие, тихое и цепкое, от которого пересыхает во рту.

Я слишком хорошо знаю деда. Знаю его тишину, его «потом», его дрожащие руки, которые он прячет в карманы, когда думает, что я не вижу. И вот теперь он встал раньше меня, впервые за сколько — за годы? — и сидит там один, в полумраке, с чашкой чая, которую заварил себе сам.

Он чего-то ждёт. Меня.

Я долго не встаю. Смотрю на свои тёплые ладони, на фотографию с чужими лицами, на дверь, из-под которой тянет запахом трав и горелого. И понимаю, ещё не выйдя за порог комнаты, ещё ничего не услышав, — сегодня одно из его «потом» наконец наступит.

Я не хочу этого знать. Но встаю и иду на кухню.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌​‌​​‌‌‌​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌​​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​​​​​‌‌​‌​​​​‌‌‌​​‌‍

Дед сидит на кухне спиной к окну, и первое, что я замечаю, — чай перед ним нетронутый. Пенка остыла, стянулась к краю чашки бледной плёнкой. Он всегда пьёт горячим, обжигаясь, ворча, что чуть тёплый чай — это уже вода, а не чай. А тут — ждал он, что ли, пока остынет?

Под глазами у него тени, каких я раньше не видела. Не усталость даже — что-то суше, глубже. Так выглядит человек, который всю ночь сидел с открытыми глазами и разговаривал сам с собой. Пальцы сложены на столе слишком аккуратно, один к одному, как будто он держит между ними что-то невидимое и боится уронить.

— Ты не спал, — говорю я. Не вопрос.

Он поднимает на меня взгляд, и в нём нет утренней ворчливости, к которой я привыкла за девятнадцать лет. Нет привычного «доброе утро, соня». Есть что-то, от чего у меня по спине проходит холодок раньше, чем он открывает рот.