13 месяцев

Глава 1

Зима сковала землю железным кольцом, превратив деревню на краю королевских лесов в призрачное поселение, где дым из труб еле пробивался сквозь метели.

Элара, двадцатитрёхлетняя вдова с глазами цвета весеннего неба, шагала по утоптанной тропе от дома к колодцу, неся два тяжёлых вёдра. Её дыхание вырывалось белыми облаками, а тонкая шаль, накинутая на плечи, трепетала от порывов ветра, как крылья пойманной птицы. В этих глазах, обрамлённых длинными ресницами, таилась усталость женщины, чья жизнь превратилась в серую череду дней под гнётом алчной мачехи, но под усталостью тлела искра — упрямая, живая, готовая вспыхнуть.

Элара родилась в этой глухой деревне, где снег лежал полгода, а лето было лишь коротким вздохом тепла между морозами. Отец её, кузнец Торн, был широкоплечим гигантом с руками, обожжёнными огнём горна, и смехом, гулким, как удар молота. Он умер от чумы, когда ей было шестнадцать, оставив дочь на попечение второй жены — Греты, сухой, как зимняя ветка, женщины с губами, вечно поджатыми в презрении.

Грета принесла в дом свою дочку Марту, пухленькую, капризную куклу с румяными щёчками и глазами цвета спелой вишни.

С тех пор жизнь Элары стала службой: она вставала до рассвета, чтобы разжечь очаг, месила тесто для хлеба руками, покрасневшими от холода, таскала воду из колодца, где лёд на поверхности приходилось разбивать топором. Днём она стирала бельё в ледяной реке, мокрая юбка липла к бёдрам, обрисовывая их полные изгибы, а вечером шила одежду при свете лучины, пока пальцы не немели от уколов иглы. Марта же ничего не делала — только сидела у камина, жуя пирожки, хихикая у зеркала и требуя новых лент для волос.

"Ты рождена для грязной работы, падчерица, — шипела Грета, наблюдая, как Элара скребёт полы щёткой из жёсткой щетины. — А Марта — для замужества с богатым купцом".

Тело Элары, скрытое под грубой шерстяной юбкой и выцветшей блузкой, было создано для жизни, полной страсти и силы: полная грудь, вздымавшаяся при каждом вздохе, тонкая талия, переходящая в широкие бёдра, ноги стройные, но мускулистые от бесконечного труда. Волосы цвета мёда с золотыми прядями падали волнами до поясницы, часто заплетённые в косу, чтобы не мешали работе, а кожа, несмотря на мороз и мозоли, оставалась гладкой, с лёгким румянцем на высоких щеках. Губы полные, чуть приоткрытые в раздумье, обещали поцелуи, способные растопить лёд, а походка — грациозная, несмотря на вёдра в руках — выдавала внутренний огонь. Но в глазах — голубых, как талый ручей после оттепели — пряталась тоска. Два года назад она потеряла мужа Лорена, и эта рана кровоточила, особенно по ночам, когда тело жаждало его прикосновений.

Быт её сейчас был монотонным, как удары молота в кузнице отца. Утро начиналось с растопки очага: Элара на коленях подкладывала поленья, сажа чернила лицо, а жар огня заставлял пот выступить на груди, пропитывая блузку. Потом — завтрак: каша на воде для всех, но для Марты с мёдом и орехами. Днём она чистила скот в хлеву, где коровы мычали от голода, а куры клевали ноги в поисках зерна. Руки её, огрубевшие, но всё ещё нежные в изгибах пальцев, месили глину для починки стен дома — ветхие балки трещали под снегом, и Грета не тратила монеты на ремонт. Вечером Элара доила корову, молоко брызгало на фартук, а потом садилась за прялку, крутя шерсть в нити при дрожащем свете свечи. Ужин был скудным: хлеб, солёная рыба, иногда — похлёбка из репы. Марта жаловалась: "Слишком пресная!", и Грета кивала, заставляя Элару варивать заново. По ночам, лёжа на соломенном тюфяке в углу комнаты, Элара слышала храп Греты и сопение Марты, а сама ворочалась, тело ныло от усталости, но между ног теплилась пустота — голод, который муж утолял так щедро.

Воспоминания о Лорене нахлынули сегодня особенно ярко, пока она возвращалась от колодца, вода плескалась через край, холод пробирал до костей.

Они встретились на ярмарке четыре года назад: он, молодой охотник с соседней фермы, с плечами воина, покрытыми шрамами от медведя, и улыбкой, от которой сердце замирало. Лорен танцевал с ней под дудку менестреля, его сильные руки обнимали за талию, прижимая ближе, чем полагалось приличиям прилюдно. "Ты — весна в этом мертвецком царстве, Элара", — шептал он ей на ухо, горячее дыхание щекотало кожу, а пальцы скользили по спине, спускаясь к ягодицам. Их первая ночь случилась в стогу сена на краю луга: Лорен раздевал её медленно, с жадным восхищением, целуя каждый обнажившийся дюйм. Губы его прошлись по шее, ключицам, спустились к груди, обводя соски языком кругами, посасывая нежно, пока она не застонала, впиваясь пальцами в его густые тёмные волосы. Он был нежен сначала: раздвинул её ноги, опустился лицом вниз, язык проникал в складки, лаская клитор быстрыми движениями, пока она не изогнулась, кончая с криком, соки текли по его подбородку. Потом вошёл в неё плавно, заполняя полностью, двигаясь в ритме её дыхания — глубоко, размеренно. "Элара, моя богиня... ты создана для любви", — хрипел он, ускоряясь, и она кончила снова, сжимая его внутри, царапая спину ногтями.

Они поженились через месяц в маленькой часовне, под венком из полевых цветов. Лорен строил их домик у реки, рубил брёвна голым торсом — мускулы блестели от пота под солнцем, и Элара не могла отвести глаз, подходя сзади, чтобы обнять, провести ладонями по прессу вниз, к набухшему члену. Ночи их были полны экспериментов и страсти: он связывал её руки верёвкой от лука над головой, привязывая к балке, и брал стоя, целуя шею, покусывая ухо, пока она извивалась. Однажды в полнолуние у реки он поставил её на колени в воде, плескавшейся о бёдра, вошёл сзади резко, одной рукой сжимая грудь, пальцами другой теребя клитор, толчки были глубокими, ритмичными, шлёпки по ягодицам оставляли красные следы. "Проси меня, любовь моя", — рычал он, и она умоляла: "Глубже, Лорен, сильнее!", пока оргазм не накрыл её волной, тело дрожало, а он кончал внутрь, тепло семени смешивалось с её соками, стекая по ногам.

Но осенью пришла беда — лихорадка, принесённая странствующим торговцем из далёких земель. Сначала Лорен кашлял по ночам, потом жар свёк ему тело, кожа горела, глаза ввалились. Элара ухаживала за ним неделю без сна: поила отварами из трав, что собирала в лесу, обтирала его обнажённое тело влажной тканью, проводя по груди, животу, ниже — пытаясь разжечь огонь жизни ладонями на его члене, который слабо отзывался. Она ложилась рядом, прижимаясь грудью к его спине, шептала ласковые слова, целовала плечи, но лихорадка жрала его изнутри. На седьмой день он открыл глаза в последний раз, улыбнулся слабо: "Живи полной грудью, моя весна. Найди огонь снова... не гасни". Сжал её руку и затих. Элара рыдала, умывая его тело, переодевая в чистую рубаху. Похороны были в дождь: могила у реки, под ивой, которую он посадил для них. Соседи шептались. А Грета тут же объявила вдовью долю своей: "Теперь ты наша служанка, девка. Работай, или на улицу".