1469

Глава 1

Март 1469 года, усадьба Рёрберг, Даларна.

Главная комната небольшой, но уютной усадьбы Рёрберг, принадлежавшей Йохану Нильссону Норденфальку, была переполнена. Все окрестные дворяне съехались на пир по зову хозяина, восседавшего во главе стола с довольным, сияющим видом. И неудивительно — Йохан Нильссон праздновал помолвку своего единственного сына, Кристиана Йоханссона, с самой красивой девушкой округи.

Гостей охватило оживление — по залу витали смех, веселые выкрики и крепкий запах горячего вина, а то и чего покрепче. Некоторые уже были навеселе, шептались между собой и отпускали добродушные шутки в адрес молодых, стоявших в центре зала. Но те, казалось, никого вокруг не замечали. Высокий, статный молодой человек двадцати четырёх лет с нежностью и жадной сосредоточенностью смотрел в лицо своей невесты. Ему в ней нравилось всё — и лучистые глаза, и волосы цвета льна, и стройная, ладная фигура. Он был уверен: ему невероятно повезло.

Бригитта Магнусдоттер, богатая наследница и признанная красавица всей округи, в ответ смотрела на него с такой же восторженной влюбленностью. На её губах играла счастливая улыбка.

Голос Кристиана был твёрдым, когда он, не отпуская рук невесты, торжественно произнёс:

— Я, Кристиан Йоханссон, обязуюсь взять тебя, Бригитту Магнусдоттер, в жёны по истечении одного года — когда вернусь из Стокгольма, куда меня призывает наш король, Карл Кнутссон.

В Даларне, где традиционно сильны были сепаратистские настроения, весть о том, что сам король призвал Норденфалька-младшего, вызвала одобрительный гомон. "Ты гляди — и красавец, и на красавице женится, и ко двору призван," — шептались гости. Что в Стокгольме сейчас неспокойно, и что опасность там может поджидать за каждым углом — об этом старались не думать.

Бригитта улыбнулась ещё шире и лучась от счастья ответила:

— Я, Бригитта Магнусдоттер, клянусь, что выйду за тебя замуж по истечении одного года, когда ты вернёшься из Стокгольма.

А затем, чуть слышно, добавила:

— Только возвращайся скорее, любимый.

Ларс Бенгтссон, сосед Норденфалька, хлебнул пива, вытер усы тыльной стороной ладони и с озорным блеском в глазах заорал:

-А теперь, Кристиан, можешь поцеловать свою невесту как следует! Только удержи тебя Господь от того, чтоб потом ночью залезть к ней в окно!

Все — и молодые, и гости — весело рассмеялись, а Кристиан, не теряя ни мгновения, под одобрительные возгласы толпы прильнул к губам своей невесты. Бригитта с готовностью ответила на поцелуй, и в этот миг в зале будто всё замерло — настолько искренними казались их чувства. Вино лилось рекой, звучали тосты за счастье и долгую жизнь красивой пары, а веселье в Рёрберге продолжалось до самого утра, пока солнце не напомнило, что пора в путь: жениху надлежало отправляться в Стокгольм.

Март 1469 года, замок Стегехольм.

В небольшой спальне было душно от скопления людей. Пахло ладаном, свечным воском, мокрой шерстью от простёганных поддоспешников воинов и ряс священнослужителей. Мерное бормотание монахов и перешёптывания коменданта с солдатами нарушали скорбное молчание и мешали сосредоточиться, но молодая женщина в тяжёлом чёрном бархатном платье и эннене с чёрной вуалью сидела неподвижно у ложа умирающего. Доминиканский монах совершал соборование.

Умирал её муж. Умирал тихо, казалось бы, мирно — если не считать столпотворения в комнате. Его уход был ожидаем. И хотя все вроде бы были к нему готовы, в глазах собравшихся читались немые вопросы.

Все эти вопросы витали в воздухе, потому что умирал Эрик Турессон Бьельке — представитель одного из древнейших родов Швеции, один из влиятельнейших лидеров юнионистов, сторонников Кальмарской унии. Умирал, не оставив наследника. И в этом винили сидевшую безмолвно у его ложа жену, так как Анна Бьельке за шестнадцать лет брака не подарила супругу ни сына, ни дочери. И никого не волновало, что муж был старше её на двадцать один год — виноватой считалась она. Теперь все гадали: кому достанется состояние Эрика Турессона? Кто станет ближайшим союзником его сводного брата Туре, прозванного «стокгольмским мясником» за резню у ворот столицы? И не пора ли, на всякий случай, переметнуться к сепаратистам?

Но сама вдова будто бы не слышала этих мыслей, висевших в воздухе. Она сидела всё так же неподвижно, потупив глаза, бледная, ни единым движением не выдавая себя. Один из воинов не выдержал и прошептал соседу:
— Ясное дело, почему у старика не было сыновей — такая ледяная статуя в ком угодно погасит огонь.

Настоятель-доминиканец резко шикнул, и шепот умолк.
С ложа донёсся предсмертный хрип. Все в комнате затаили дыхание. Хрип стих, и вслед за ним наступила тишина. Монахи запели Requiem aeternam, и настоятель провозгласил:

— Эрик Бьельке почил с миром.

Присутствующие перекрестились. Анна Бьельке тоже осенила себя крестом, но её лицо не изменилось. Она так же безмолвно принимала соболезнования, затем поднялась и удалилась в свою комнату.

Лишь за плотно затворённой дверью она сняла с головы тяжёлый эннен, распахнула оконце и впустила в горенку влажный весенний воздух.
Со вздохом облегчения она сползла по стене на пол, прошептав едва слышно:

— Я свободна. Я свободна.