1517. Мишель и Диана

ГЛАВА I

Волшебный аромат цветов,
Чудесный запах первоцветов
Немного подразнил ослов,
В Каир везущих кастаньеты
В дар для султанского оркестра
И для парадных, славных дней –
В телеге вместе с парнем честным
По имени Мишель Абей.

Для двух ослов по стёжкам леса
Тащить телегу весом выше
Значений собственного веса,
По глине и траве закисшей –
Приятного, конечно, мало.
И потому Мишель в пути
То спал, укрывшись одеялом,
А то предпочитал идти.

Одет он был в халат атласный,
Обут в сандалии простые,
Куда в подошвы ежечасно,
В давно уж стёртые, худые,
Бурьянный сор упрямо лез
И пятки сильно щекотал,
Тогда Мишель брёл под навес
И траву шилом вычищал.

Мишель Абей был сын Лиана,
Лиан же – зятем Фахр эд-Дина,
Который был эмир Ливана –
Земель, сведённых воедино,
Где горцы мудрые решили
Свой край совместно защищать,
И ряд законов утвердили,
Чтоб Фахр мог ими управлять.Страна долин и гор высоких,
Маслин, дубов и винограда,
Владычица морей глубоких
И бесконечной анфилады –
Эмира всюду возносила
За то, что был он долгу верен,
Не разгонял протесты силой,
Да и в словах нелицемерен.

Крепка была его рука,
Могущество весьма безбрежно,
С врагами ярость велика,
И в одеянье белоснежном
Он был начитан, разговорчив,
Знал арамейский и санскрит
И обожал народ свой очень –
От неимущих до элит.

Амина – дочь его родная,
Жена прекрасная Лиана,
Мишеля сына поднимая,
Была и Фахру талисманом:
Жемчужиной на всех пирах,
Союзником в упрямых спорах,
И в государственных делах
Слыла поддержкой и опорой.

Она не ведала проблем,
Чтобы подать красиво ужин,
И не касаться важных тем,
Когда совет её не нужен
Эмиру был в какой-то миг –
Ну, например, когда он спал
В библиотеке между книг
И тихо веком трепетал.

Фахр с детства обожал Амину
И нежно относился к ней,
И вместе с дочерью в гостиной
Всегда встречал любых людей.
Она всем кланялась с почтеньем,
С чужой играя детворой,
И появлялось ощущенье,
Что дом наполнен добротой.

Её одежда дорогая
С декором в золотых застёжках,
И элегантность неземная,
И краски на лице немножко –
Так привлекают и чаруют,
Что весь народ глазеть бежал
На симпатулечку такую,
Как её папа называл.

Но лишь в одном с ней расходился
Нередко Фахр эд-Дин великий,
И сразу строгим становился,
И поднимал скандал до крика,
Когда Амина, протирая
От пыли стол его рабочий,
Предметы двигала там, зная,
Что он разгневается очень.

Эмир не мог стерпеть такое,
Чтоб кто-то, в том числе и дочь,
Брал вещи те своей рукою,
Что призваны ему помочь
Страной руководить бессменно:
Большую круглую печать,
Кинжал, ещё палаш военный,
А также личную тетрадь.

Тетрадь была ценна особо –
В ней Фахр эд-Дин хранил записки:
Какие знатные особы
Настроены волюнтаристски
И были крайне непослушны,
Как контролировать их пыл,
Чтобы поступок их вертлюжный
Его престиж не сокрушил.

В тетради – также имена
И тех, кто был к нему лоялен:
Персоны, кланы, племена,
Кто был умён, рационален,
С кем можно было обсуждать
И мирный план, и шаг военный,
Кто смел был прямо выражать
Свой взгляд довольно откровенный.

– Амина, сколько говорить? –
Кряхтел отец, надувши щёки. –
Увещевать тебя, просить
И вслух высказывать упрёки,
Что вещи на столе моём
Лежат, как мне необходимо,
Чтоб безопасным был наш дом,
И все мы были невредимы.

– Да, знаю, папа, понимаю, –
Смеялась милая Амина. –
Но иногда так отвлекает
Жар от массивного камина,
Что греет комнату твою, –
Из-за него я размякаю
И в наслаждении пою,
И про палаш твой забываю.

– Палаш лежит в том самом месте,
Где мне удобно очень быстро
Схватить его с кинжалом вместе,
Если опасность вдруг нависла,
И руку подлую отбить
Предателя, что вынул меч,
Клинок отважно отразить
И звонким криком слуг привлечь.

– Ты говорил уже сто раз,
И в сотый раз тебе отвечу:
Я знаю, что ты любишь нас
Безбрежною любовью вечной.
Но кто рискнёт к тебе зайти
Через сплошной заслон охранный,
Чтоб грань такую перейти –
Вонзить в тебя свой меч чеканный?

– Как кто, Амина, ты не знаешь?
Врагов полно у нас с тобой.
Пока ты руку поднимаешь,
Чтоб тряпкой стол очистить мой,
Стереть потёки от стакана,
Испанцем купленный слуга,
А может нанятый османом,
Уже взял нож из сапога.

Я слышу – он уже несётся,
Клинок свой острый обнажая,
Сейчас к нам в комнату ворвётся
И, тёплой кровью заливая
Мои халат, тюрбан и тапки,
Потом тихонько выйдет прочь.
Чем отбиваться? Твоей тряпкой?
Моя прекраснейшая дочь!

– Ты, папа, страхами наполнен,
Что почвы не имеют вовсе.
Я лично случаев не помню,
Чтоб в дверь к тебе изменник скрёбся
Из собственной твоей охраны –
Предателей в ней нет совсем.
Ты – гордость славного Ливана
И дорог искренне нам всем!

– Не все довольны моей властью!
– Ну, хорошо, вот здесь ты прав,
Однако только лишь отчасти –
Любой в стране, эмиром став,
Расстроит сразу же того,
Кому он явно не по нраву,
Но вряд ли ты найдёшь врагов
В рядах солдат дворцовых бравых.

Я знаю, ценишь правоту
Всех слов, что я сейчас сказала,
Но почему-то в пустоту
Они летят…
– А про подвалы
Забыла? С золотом они!
Вот потому и слуг две смены.
Ну а теперь умом смекни,
Как всех проверишь на измену?

– Отец, ты споришь, чтобы спорить,
Но всё, что ты сейчас сказал,
Не сможет нас с тобой рассорить.
Тебя никто не убивал
Ещё ни разу и не станет.
Опасность только вне дворца.
Сиди спокойно на диване! ¬–
Амина обняла отца.

Эмир от нежных рук Амины
Конечно, сразу раскисал,
Да и от глаз её невинных
Его пыл тут же угасал.
И он уже не волновался,
И вид был не таким уж строгим,
В улыбке доброй расплывался,
Забыв и страхи, и тревоги.

Действительно, дворец огромный
Насыщен был толпою слуг,
Что, отвлеклись делами, словно,
Но моментально брали в круг
Любого, кто без объяснений
К эмиру шаг свой направлял
Или хотя бы на мгновенье
В беседе голос повышал.

Лиан командовал охраной –
Всю стражу подбирал он лично.
Он не терпел одежды рваной
И разговоров неприличных.
Лишь те бойцы имели право
Дворец эмира охранять,
Чей облик был ему по нраву,
Чей вид способен восхищать.

Один из стражников Лиана,
В кафтане стёганом багряном,
Был ростом прямо с великана
И мастерски владел арканом.
Он неожиданно бросал
Витую прядь верёвки прочной,
И его выпад ужасал
Тем, что был бесподобно точным.

Другой мог гнуть железный прут
И тоже силы не смущался.
Он превращал металл в хомут
И вешал всем, кто сомневался,
На шею прямо во дворце,
И проигравший спор – минуту
С досадой на своём лице
Скакал, как конь в сраженье лютом.

Но самым славным и известным,
О ком шла всюду болтовня
И слухи в деревнях окрестных
Распространяла малышня,
Был Сулейман, что мог свободно
И быстро проходить сквозь стены
И возвращаться беззаботно,
Эмиру кланяясь почтенно.

– Скажи, что чувствуешь ты в стенах? –
Вопросы сыпались вокруг.
– Да нет особой перемены.
Сначала только был испуг,
Потом привык, вхожу без страха,
Да и спокойно выхожу.
Лишь чуть в пыли моя рубаха,
Которой очень дорожу.

Я, честно, и не замечаю,
Как будто нет совсем стены.
Хотя, когда вхожу, качает,
Сравнимо: будто от волны
Корабль в море в шторм несильный…
И вроде не стена она,
А просто сажа, дым коптильный,
Буквально в палец толщина.

– Ну что ж, такие нам нужны! –
Заметил Фахр эд-Дин степенно. –
Но правила для всех важны:
Ко мне без стука и сквозь стены
Входить даже тебе нельзя,
Факир чудесный Сулейман.
– Запретна комната моя, –
Добавил он, надев тюрбан.

Но строгий вид эмира был
Лишь ненавязчивым притворством,
Ведь Сулеймана он любил
С учётом прежнего проворства,
За то, что спас его Амину:
Когда она рожала внука,
Сошла с гор гравия лавина
Стрелою, пущенной из лука,

И рухнул загородный дом,
Где роды начались у дочки.
Засыпав полностью потом
Подвал, в котором в старой бочке
С младенцем спряталась Амина,
А с ними добрая служанка,
Согнуть едва успели спины,
Как камни схлопнули землянку.

Сидели ровно полчаса,
Пока эмир скакал с подмогой,
А после юркнул, как оса,
Вниз Сулейман и на дорогу
Сквозь камни вытащил троих –
Никто тогда и не спросил,
Как парню удалось за миг
Найти на это столько сил.

И только пару дней спустя,
Эмир с величественным видом
Своим халатом шелестя,
Простив горам свои обиды,
Спросил у дочери своей:
– Что чувствовали, выбираясь?
– Отец, мы шли к любви твоей
И ни о чём не волновались.

– Но ты сама же понимаешь,
Что камни, что сошли на вас –
Их за два дня не раскопаешь!
– Так Сулейман же вывел нас,
Пришёл за миг из ниоткуда
И после вышел в никуда.
Так мы и выбрались оттуда,
Явившись вчетвером сюда.

Не спрашивай, отец, не знаю,
Всё быстро проскочило так.
– Приемлю, дочка, понимаю,
Но думаю, нам подан знак:
Вас в горы не пускать опять,
И больше выражать любви.
– Отец, а сына как назвать?
– Мишель! Вот так и назови!

История Ливана нежно
Ведёт нас к одному истоку –
Тем городам большим прибрежным,
Что стали звёздами Востока.
И самый главный в веренице –
Их венценосный град Бейрут,
Что основали финикийцы
На Средиземном море тут.

Как в знаменитую Пальмиру,
Что пышной роскошью влекла,
В Бейрут – на перекрёстке мира –
В те дни толпа торговцев шла.
А рядом Тир – веками модный,
Где Шёлковый великий путь
С сухого превращался в водный,
Чтоб морем к Риму домахнуть.

Везли туда бумагу, порох,
Фарфор, чай, специи и рис,
Ковры, одежду, шёлка ворох,
Ещё тибетский барбарис.
Флот проседал в воде так низко
От сумок, амфор, бурдюков,
Что плыл с чрезвычайным риском
Вдаль от ливанских берегов.

Кто путешествовал немало,
Познал красоты той страны:
Пещеры, бухты, птичьи скалы,
Дома античной седины.
Всё, как сейчас, так было раньше,
Пять сотен лет тому назад,
Когда с величьем широчайшим
Эмир ходил вперёд-назад.

Он выглядел совсем не старым:
Спина прямая, как у всех,
Кто в жизни, пожиная лавры,
Не ведал никаких помех,
Кто был настолько предан делу,
Что люди шли за ним толпой.
Он был во всех делах умелый
И вечно чем-то занятой.

На выпад огрызался стойко
И мчался воевать в седле
С очередным идальго бойким,
Что в порт приплыл на корабле
Установить свои порядки
И флаг поднять вверху меж скал –
За эти наглые нападки
Суда эмир дотла сжигал.

Десятки тысяч рук с мечами
Взмывали в небо в его честь.
Бойцы с щитами за плечами
Готовы были в битву лезть –
Неважно с кем, неважно сколько –
Врагов пришло искать успех.
Эмир мог пальцем щёлкнуть только,
Чтоб утопить в крови их всех.

Ливан кругом в вершинах горных,
Что скрыты снегом на полгода –
Отличный щит для непокорных
Ливанцев от орды в походах,
Какою управляли строго
Сюда пришедшие султаны.
Их здесь лежать осталось много,
Убитых в кряжах и карманах.

Веками крепло государство
В боях за честь и за свободу,
И в этих страшных битвах частых
Лишь укреплялся дух народа –
Людей сплочённых, сильных, смелых,
Что, луки опустив к ногам,
Стояли на вершинах белых
Лицом к любым своим врагам.
Но только внук пошёл не в деда:
Он лишь к обеду просыпался,
Тяжёлого труда не ведал
И в разных девушек влюблялся,
С какими весело кутил
И юность прожигал в тавернах,
Где кружками напитки пил,
Что опьяняли честь безмерно.

Весь локоть на руке у принца
Чистейшим серебром обвешан.
Здесь явно было чем гордиться,
Ведь сплавом никаким не смешан
Анатолийский самородок,
И на браслетах знак стоял –
Эмблема царского их рода,
Какой принц чтил и уважал.

Девчонки с ним забот не знали,
Он наряжал их, как для бала.
Их пряди шпильки украшали
Из благородного металла,
А платья, сшитые по моде
У лучших дорогих портних,
Мишель своим подружкам, вроде,
Сам лично покупал для них.

Он даже как-то ранним утром
Посылку получил из Вены –
Десятки туфель в перламутре,
Чтоб танцевать в домах почтенных.
Мишель дарил их незаметно,
И совершенно не напрасно:
Смотрелись максимум эффектно
Девчачьи ножки в туфлях классных.

Однако люди замечали,
Что слишком он любвеобилен,
И даже во дворец писали,
Чтоб с ним всерьёз поговорили.
Без оскорблений неприличных
И без пощёчин непристойных
Внушили принцу, что публично
Он должен выглядеть достойно.

Семья вела с ним разговоры,
Пыталась как-то вразумить,
Но парень отвечал лишь спором,
Что знает сам, как надо жить,
За что и получил суммарно
Он наказанье – ехать в ссылку
В Египет, сев к звезде Полярной
В телегу вечером затылком.

Ливан восходит к слову “белый” –
Так переводится в трудах
Он у учёных престарелых
В льняных накидках на плечах,
И их труды – есть часть эпохи,
Что видела и страсть, и кровь,
Дворцовые переполохи,
Интриги, войны и любовь.

Дворец, где потолки высоки,
Просторный был, почти безбрежный.
В кувшинах – пахта, салеп, соки,
Еда в тарелках белоснежных.
Любой мог подойти и взять
Лепёшки с мясом, с сыром, с рисом,
А если у окна стоять –
То виден край морского мыса.

Собрав Мишеля для поездки,
Родня была тверда осанкой:
Мол, обсуждали на повестке
Его симпатию к гулянкам.
– Египет в этом плане строгий, –
Сказал отец, прощаясь с сыном. –
Он отучил подростков многих
От тяг к излишествам и винам.

Мой брат там правит всем Каиром,
И ты – племянник, значит, брату.
Узнаешь суть другого мира,
Вернёшься воином, солдатом.
А из каштанов кастаньеты
Пусть примет в дар глава бессрочный.
Так принято по этикету,
И к ним ещё вот – мёд цветочный.

Скажи ему, что собирали
Тот мёд в лугах, в горах высоких,
И очень сильно рисковали
Сорваться вниз, в обрыв глубокий.
Но ради брата дорогого
Я лез на скалы без сомнений.
Пускай поест медку густого
На свой ближайший день рожденья.

– А кастаньеты, внук любимый, –
Вмешался дед, мотнув тюрбаном, –
Готовили неутомимо
Нам из испанского каштана.
Заказ мы сделали в Мадриде,
Послав в обмен мечи из вутца.
Испанцы, как их только видят,
Уже от жадности трясутся!

– И что же за мечи такие? –
Мишель спросил у деда робко. –
У них, что, ручки золотые
Или они быстрее пробки
В ладонь выскакивают сами
Из ножен в подходящий миг?
Или на лезвии орнамент,
Какого нету у других?

Лиан позвал в сторонку принца
И снял с ковра тот самый меч.
– Ну, ты же знаешь дедов принцип:
Не отвечает он на речь,
Когда она полна острот
И ядовитая особо.
Не забывай, что ты – наш род,
Держи клинок и сам опробуй.

Меч так изыскан в своём виде,
Неповторим в своём движенье,
Что воин, на коне с ним сидя,
Уже внушает уваженье.
Клинки из вутца так остры,
И прочен так в бою булат,
Что сразу оставляешь ты
Без шансов вражеских солдат.

– Ну что ж тогда, позволь понять:
Вот если меч такой прекрасный,
Зачем Мадрид вооружать,
Давать им перевес опасный?
– Мишель, послушай, сын мой милый,
Немного прояви чутья:
Мы лишь показываем силу,
Не технологию литья.

– И что? В Испании огромной
Не могут сталь варить как надо?
У них и флот боеспособный,
Бывает, целая армада
Плывёт в морях и океанах,
И пушки лучшие у них.
Они и здесь торчат незвано,
У наших берегов крутых.

– Ты прав, Мишель, но меч из вутца
В Европе всё равно в цене.
Попозже, может, разберутся,
Как плавить сталь в печах, в огне,
Чтоб получать такую прочность,
Что в наших есть мечах сейчас,
Ну а пока не могут точно,
И потому берут у нас.

– Смотри: килич, а вот ханджар.
Они из лучшего металла,
Что для врагов – сплошной кошмар.
Ведь твёрже нет материала.
Блеск, гибкость каждого клинка
Испанцев будоражит важных.
Легко снимает с позвонка
Он головы солдат отважных.

Отец Мишеля был из Тира,
Почтенный воин, что когда-то
Вниманья дочери эмира
Добился молодым солдатом.
На трон претендовать не мог,
Да он и не претендовал,
Но день за днём, сбиваясь с ног,
Родного сына опекал.

А сын как раз и был наследник
Той самой крови, что давала
Ему, как говорил советник,
Права на власть и допускала
Знать все секреты во дворце
И порицанье объявлять
Тем, кто с упрямством на лице
Приказ не хочет выполнять. Только вопросы государства
Для принца были лишь вторичны.
Он обожал ведь те пространства,
Где много женщин симпатичных.
А заседания подручных
Вельмож, где были сплошь мужчины,
Мишель считал занятьем скучным
И пропускал их беспричинно.

На мраморной плите огромной
Стояло здание дворца.
Величием и гневом полный,
Казался принцу вид отца.
Дед в украшеньях драгоценных
Качался рядом на качелях
И повторял, что нет замены
Решению изгнать Мишеля.

Мишель не смел присесть при старших,
Но право говорить имел.
— Мне кажется, придирки ваши,
Как сотня очень острых стрел,
Летят в меня несправедливо.
Я ничего не нарушал,
Веду себя всегда учтиво
И в мыслях чист, словно кристалл.

Эмир в ответ заулыбался
И посмотрел недоумённо
Туда, где внук его топтался,
Всё отрицая непреклонно.
И захотелось Фахр эд-Дину
Махнуть на мальчика рукой,
Коль он предстал опять невинным,
Но вырвалось само собой:

– Действительно, твой вид снаружи
Весьма и честен, и приятен.
Нельзя сказать, что неуклюжий, –
Всегда постиран и опрятен,
И наших слуг не обижаешь,
И с подданными вежлив очень,
Но только часто посещаешь
Места, где пьянь гуляет ночью.

Наш род такое осуждает,
Принять такое невозможно.
Никто из нас не понимает,
Зачем ты выбрал путь столь ложный,
Когда есть шанс испить из блюдца
Сполна могущества и славы.
Ну что ж, в Египте разберутся,
Ошиблись мы в тебе иль правы.

– А расстоянье до Египта
Не догадались подсчитать? –
Принц зацепил эмира хитро. –
Туда два месяца шагать!
А у ослов ведь шаг короче.
– Так ты же не спеши особо, –
Эмир воскликнул властно очень,
Пугнув всех рядом до озноба.

Задумайся о поведенье,
Зачем родился ты на свет,
Понять своё предназначенье
Пора тебе уж в двадцать лет.
Поразмышляй, вцепившись в вожжи,
Как сделать дел полезных много,
И в этом вот тебе поможет
Как раз та долгая дорога.

Мишель не знал, что и ответить,
Ведь за любую его фразу
Его как будто били плетью
И после убеждали сразу,
Что жизнь его сейчас никчёмна,
И ссылка в дальнюю страну
Ему поможет благотворно
Прочувствовать свою вину.

Но почему категорично
Решенье принято такое?
По сути, это нелогично –
Гнать принца из его покоев.
Ведь если он погибнет зверски
Убитый где-то на дорогах,
Кто трон займёт потом имперский?
Кто станет старикам подмогой?

– И всё равно мне непонятно,
Кто пишет на меня доносы,
Преувеличив пятикратно
Мою вину, назвав несносным
Моё желание гулять
Там, где лишь сброд гуляет пьяный.
Что за доносчик и как звать?
Скажи – преследовать не стану.

– Сказать, конечно, не скажу,
Лишь намекну, что это друг.
Я за тобой ведь не слежу,
Хотя и знаю весь твой круг.
Змея вползла к вам очень близко
И мне рассказывает лично,
Кто пал из вас довольно низко,
А кто ведёт себя отлично.

Мишель растерянно стоял.
Ответ, что выдал Фахр эд-Дин,
Ему, конечно, позволял
Задать вопрос ещё один.
Он был взволнован и расстроен:
Неужто кто-то из своих
Сдаёт, расчётлив и спокоен,
Все замыслы и планы их?

– Так это друг доносит, значит?
И имя ты его не скажешь?
– Конечно, нет, мой внук, иначе,
Ты обязательно накажешь
Его, воспользовавшись силой
И властью, что тебе даны.
Вдруг обойдётесь с ним не мило,
А мне скандалы не нужны.

– Ты там не подведи в Каире, –
Добавил дед. – Держись прилично,
Решай любые ссоры миром,
Покушав, мой посуду лично.
Когда ведёт беседу старший,
Молчи, пока тебя не спросят.
Не ешь лаваш, на пол упавший,
Не пей того, что с туфель сносит.

В дорогу вот тебе монеты.
Они из золота – и много.
Их примут в каждой части света,
Куда б ни привела дорога.
А если станут грабить рьяно,
Семейный вот тебе кинжал.
Ещё совет: беги от пьяных,
Где бы ты их ни повстречал.

В семье эмира спорить с главным
Никто не смел даже пытаться.
Никто не мог, что и не странно,
Такого мужества набраться.
Семья была – пример для граждан,
За ней следили днём и ночью,
И применяли в доме каждом
Их лучший опыт и не очень.

Так что эмир в кафтане красном,
Подбитом мехом дорогим,
Дал всем понять предельно ясно:
“Честь рода в доме сохраним!”
И приказал внести в цитатник:
“Любой повеса здесь – изгой,
Кто должен, взяв овечий ватник,
Уехать сразу с глаз долой!”

Лишь только мама не хотела,
Чтоб сына гнали из дворца,
Но её слово не имело
Таких же прав, как у отца.
Связала она кофту парню
И вышла провожать в слезах.
Как молот бил по наковальне –
По нервам материнский страх.

Мишель обнял её так нежно,
Как это может только сын,
И обещал вернуться спешно,
Чтоб не добавить ей морщин.
Хотя прекрасно знал: дорога
В далёкий и суровый край
Отнимет времени так много,
Что дни считать лишь успевай.А как же отнеслась прислуга
К отъезду принца во дворце?
Кто с интересом, кто с испугом,
А кто-то на своём лице
Носил пустое безразличье,
Но, если в целом рассуждать,
Скандал семейный – очень личный,
Чтоб его слугам обсуждать.

А вот любимый шут Мишеля
Успел товарищу пожать
На счастье руку и свирелью
Гостей умчался развлекать.
Ведь, хоть и жалко было внука,
Эмир предупредил здесь всех,
Что станет рад он тем лишь звукам,
В каких – хихиканье и смех.

И потому все веселились,
Смешно плясали под свирель,
У ваз с бананами толпились
И пили яблочный коктейль.
Шуты ходили на ходулях,
Гимнаст садился на шпагат,
Мишень из аркебузы пулей
Искусно поражал солдат.

Гудел дворец многоэтажный,
Что был из камня крепко сложен.
В спектаклях комики отважно
Прошлись сатирой по вельможам.
Эмир там и себя узнал
В одной из храбрых тех пародий
И очень громко хохотал –
Понравился сценарий, вроде.

Мишель вздохнул, покушал плотно,
Спасибо поварам сказал
И, почесав кота щекотно,
Ремни сандалий завязал.
Дед приказал, чтоб незаметно
Он от друзей покинул двор,
И возраженья были тщетны,
Как и вообще какой-то спор.

В телеге не было простора,
Вместимость – пара человек,
Зато был чай с недавних сборов,
Соломы куча, чтоб ночлег
Не показался слишком жёстким,
Кремень с кресалом для огня,
Сундук, вода, две миски плоских
И свежих булок на три дня.

Ещё там был навес на рейках,
Торчащих точно по бокам,
Зонт, хлопковая телогрейка,
Чтоб согреваться по ночам,
Копьё шестнадцатого века
С весомым остриём железным
И книги педагога-грека,
Что явно были здесь полезны.

Другие вещи были скрыты
Под крепкой тканью парусины:
Там и компот, в бутыль налитый,
И много специй, и маслины,
И в бочке мёд, и кастаньеты,
И даже праздничный кафтан,
Пирог, в дорогу разогретый,
И металлический стакан.

Мишель в телегу прыгнул, ёжась,
Её в раздумьях покачал,
Чтобы проверить на надёжность,
И птицам в небе помахал.
Пеганка, щёголь, свиязь, стрепет –
Он знал вокруг любую птицу.
В поездке, что приводит в трепет,
Инстинкт их мог бы пригодиться.

Когда они огромной стаей
Взлетали с веток резко вверх –
Возможно, что еды желая,
Медведь голодный начал бег
Примерно рядом с данной точкой,
И лучше тихо постоять,
Чтоб скрип колёс по мелким кочкам
Его не начал привлекать.

Вообще, в таком пути опасном,
Где каждый зверь убить готов,
И день то ясный, то ненастный,
И нет друзей, чтоб парой слов
Для настроенья обменяться,
Да и для внутренней свободы,
Уместно будет полагаться
На милость от самой Природы.

– Вперёд! – Мишель ослов погнал,
Обиженно сверкнув глазами,
На людях чувств не показал,
Лишь обещав вернуться маме.
– Пока, Ливан! Я в край враждебный
Сегодня выдворен нечестно.
Пусть не в рудник тюремный медный,
Но что там – тоже неизвестно!

Красивым ожерельем тучи
Висели за большой скалой,
Чей вид был горд и неуступчив
Над Аравийскою плитой.
Она веками возвышалась
Здесь со времён палеоцена
И почитаемой считалась
В Ливане с первого колена.

Проезду камни не мешали,
Скала была вдали правей,
Но взгляд Мишеля привлекали
Там засиявшие на ней –
Костры, зажжённые народом,
Что провожал в дорогу принца
Из ныне правящего рода
По правилам своих традиций.

Не все в Ливане соглашались,
Чтоб принц был изгнан из страны,
И кое-кто толпой собрались,
Их взгляды вниз устремлены,
Где, словно капелька воды,
Казался им Мишель в деталях –
Интриг дворцовых и вражды
Заложник, – как они считали.

Эмир на резвом скакуне,
В накидке очень дорогой,
При яркой молодой луне,
Под мощный барабанов бой,
На ту скалу взлетел уставший,
За ним – под сотню верных слуг,
Сдержать людей, заклокотавших,
Что встали дерзко в полукруг.

Однако вождь умел красиво
Снять напряженье, – был бы повод,
Мог слушать очень терпеливо
И тихо разъяснял свой довод.
Вот и сейчас он вышел смело
Отъезд Мишеля объяснять –
Что принцу воинское дело
Настало время постигать.

Эмир сказал, что чтит Мишеля
И в детстве очень обожал,
Ходить учил, потом в качели
Сам лично во дворе сажал,
И кисть с холстом и акварелью
Он подарил быстрее всех,
И что прошёл с ним все ущелья
В горах, топча там вечный снег.
– Но ты же выгнал из Ливана
Его по мелкому доносу!
Такой вот слух пронёсся странный,
Теперь ответь нам на вопросы:
Какой же суд решенье принял
Юнца в изгнание отправить? –
Торговец в одеянье синем
Сумел народу гнев добавить.

– О, люди! Не было суда,
Мишель ведь вовсе не преступник,
И им он не был никогда,
Он не зачинщик, не отступник.
Он мамы не предал своей,
Он внук мой, и я это знаю,
И, как глава семьи моей,
Я сам решенье принимаю.

- Постой! — ответил ему воин,
Носивший имя Беньямин,
Что внешне был весьма спокоен,
Классический герой с картин.
Участвовал в боях во многих,
Был в шрамах белых на руках,
Держали крепко его ноги,
И взгляд совсем не ведал страх.

- Эмир, готов с тобой сразиться,
Чтоб отстоять мальчишки честь,
Что с нами не успев проститься,
Был вынужден в телегу сесть
И ехать в дальнюю страну
Дорогой сложной и опасной.
Я ставлю то тебе в вину –
И два меча взял не напрасно.

Народ топтаться стал у лужи,
А слуги спрыгнули с коней,
Чтоб смельчака связать потуже,
Кто речью дерзкою своей
Эмира перебил публично
И меч свой выхватил из ножен,
Что в целом крайне неприлично
И на мятеж вообще похоже.

Но Фахр эд-Дин пленить не дал
Того, кто вышел из толпы.
Наоборот, он приказал
Освободить ту часть тропы,
Где битва яростная будет,
А после тоже слез с коня
И, передав поводья людям,
Размялся, шпорами звеня.

– Ну что же, дерзкий Беньямин,
Претензии твои суровы.
Беру я меч, хоть нет причин
Лить кровь сейчас на эти горы.
Когда-то, помню, мы с тобой
Сражались за Ливан здесь вместе.
Теперь ты предлагаешь бой
Между собой и в том же месте.

– Давай быстрей уже начнём! –
Ответил жёстко славный воин
И стукнул по плечу мечом
Эмира, что стоял спокоен.
Народ чуть не присел от страха,
И вождь не ожидал, похоже,
Что меч на воротник рубахи
Так нагло Беньямин положит.

Чудовищный удар нанёс
Вмиг оскорблённый Фахр эд-Дин,
Но меч, подрезав прядь волос,
Лишь только соскользнул с пластин
На крепких и надёжных латах,
Но вмятину на них оставил.
Спас панцирь храброго солдата,
Что жизнь свою на кон поставил.

– Силён! – воскликнул Беньямин. –
Чувствителен твой выпад быстрый.
Его не слушал Фахр эд-Дин.
Он в гневе крайнем стал неистов.
Обидчика клинком достать
Решил он снова, но солдат
Стал резко тело уклонять
И выдержал ударов град.

Теперь пришёл черёд эмира
Узнать о силе оппонента,
Что, явно не желая мира,
Найти пытался те сегменты
В защите у вождя Ливана,
Куда мечом можно добраться,
Чтобы одной серьёзной раной
Его заставить сразу сдаться.

И вот настал момент удобный:
Вдруг начал Фахр эд-Дин шататься,
Став на секунду неспособный
Владеть мечом и отбиваться.
Виной был грунт немного влажный,
На нём и разъезжались ноги,
Но воин устоял отважно,
Чем восхитил людей здесь многих.

И снова зазвенела сталь,
Эмир отбил атаку друга,
Тот отбежал немного вдаль,
Чем Фахру оказал услугу.
Фахр был настроен очень смело
Сражаться за себя и трон,
Соперник же не знал, что делать,
Ведь потерял сноровку он.

И опыт старый не помог,
Когда сцепилась снова пара.
Свалили Беньямина с ног
Эмира хлёсткие удары,
Но Фахр эд-Дин не стал кромсать
Мечом поверженного друга,
Наоборот, дал руку встать,
Поправив на плечах кольчугу.

А после развернулся к людям
И показал, что, хоть и был
Жестокий бой довольно труден,
Он кровью латы не залил
Бойца, что начал этот бой.
– Вы, мой народ, не иностранцы!
И меч торчать не должен мой
В груди убитого ливанца.

– Мишель поймёт нас всех, простит, –
Запрыгнул он в седло проворно. –
Он тоже из железа слит,
Как и весь род наш непокорный.
Ливан гордиться должен тем,
Что я хочу, чтоб мальчик смог
Постичь, что нам известно всем,
Кто свой пересекал порог:

Лишения и нищету,
Любовь прекрасную, свободу,
Морей великих красоту,
Традиции других народов.
Пусть не хлебнёт коварства дружбы
Людей случайных на пути,
И верных, настоящих, нужных
Партнёров чтоб сумел найти.

На том народ и разошёлся,
Костры на скалах потушив.
Лёд подозрений раскололся,
Эмира снова полюбив,
Толпа отправилась до дома,
А принц в телеге, замерзая,
В борьбе с упрямой полудрёмой
Вкушал неспешно чашку чая.