17 танцев любви

Алтарь из багреца и кружев

Закат над долиной дель Валье догорал так неистово, словно кто-то плеснул на западный край небосвода полную чашу молодого, еще бродящего вина. Багровые, почти кровавые отсветы ложились на тяжелые рамы стрельчатых окон, рассекали паркет спальни длинными косыми полосами и окрашивали разложенное на постели подвенечное платье в цвет свежей раны. Изабелла стояла у стекла, прижавшись лбом к холодному хрусталю. Ей казалось, что этот холод — единственное, что еще удерживает её в сознании. В груди, пониже ребер, ворочался тяжелый, склизкий ком. Двадцать лет. В Севилье и Мадриде девушку её возраста, до сих пор не назвавшую супруга, шепотом именовали «увядшим цветком» — старой девой, чья участь отныне состояла лишь в том, чтобы доживать свой век приживалкой в домах замужних сестер или принять постриг в тихой обители кармелиток. Но у дона Рафаэля дель Валье были иные планы. Его единственная дочь не уйдет в монастырь. Она послужит последним, самым ценным залогом в его бесконечной игре за власть и земельные наделы.

— Двадцать лет... — сорвалось с ее губ едва слышным вздохом. Окно мгновенно запотело от ее дыхания, скрыв из виду темнеющие сады и зубчатые очертания далеких гор.

— И за каждый из этих лет, моя голубка, господь воздаст тебе сторицей, если ты перестанешь терзать свое бедное сердце, — раздался от двери тихий, чуть надтреснутый голос. Изабелла не обернулась. Она знала этот шаг — мягкий, чуть шаркающий, шорох тяжелой шерстяной юбки и звяканье четок на поясе. Консуэло. Дуэнья, бывшая кормилица, единственная живая душа в этом огромном, выстроенном из серого камня замке, которая видела в Изабелле не продолжение герба дель Валье, а испуганную девочку. Пожилая женщина подошла ближе, ее сухонькая, пахнущая лавандой и сушеными травами рука легла на вздрагивающее плечо воспитанницы.

— Отец заходил? — спросила Консуэло.

— Он не заходил, — Изабелла наконец повернула голову, и в полумраке комнаты блеснули две влажные дорожки на ее бледных щеках.

— Он вынес приговор. Сказал, что у меня есть один час. Один-единственный час, чтобы выбрать одного из тех семнадцати господ, что сейчас съезжаются к нашим воротам. В противном случае... в противном случае завтра на рассвете он сам подпишет брачный контракт с герцогом Морено.

— С Морено? — Консуэло перекрестилась, и ее пальцы на мгновение сжали четки так сильно, что костяшки побелели. — Пресвятая дева... Да ведь он же ровесник твоего покойного дедушки! Его пальцы сухи, как пергамент, а в глазах нет ничего, кроме жадности до чужих пастбищ.

— Отец говорит, что это выгодно. Что земли Морено граничат с нашими, и этот союз сделает наш род непобедимым на юге, — Изабелла горько усмехнулась, отходя от окна к кровати. Она коснулась пальцами тончайшего брюссельского кружева, украшавшего лиф платья.

— Посмотри на это, Консуэло. Какая тонкая работа. Какое изящество. И все ради того, чтобы украсить тушу старого кабана. Как я могу выбрать между ними? Их семнадцать! Семнадцать знатных кавалеров, приславших свои портреты и родословные. И ни одного из них я не знаю. Они смотрят на меня на этих приемах, словно на дорогую китайскую вазу, которую отец выставил на каминную полку. Они прицениваются к ширине моих бедер, к белизне моей кожи, к весу моего приданого. Никто... никто из них не видит во мне человека. — Она опустилась на колени прямо перед кроватью, уткнувшись лицом в прохладный шелк покрывала, и плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях. Консуэло вздохнула, опустилась рядом, несмотря на боль в старых суставах, и принялась гладить темные, густые волосы девушки, бережно распутывая застрявшие в них жемчужные нити.

— Послушай меня, дитя, — тихо заговорила дуэнья, и ее голос зазвучал напевно, как старая кастильская баллада. — Твоя прабабушка, донья Элеонора, чьи глаза ты унаследовала, в свое время оказалась в такой же ловушке. Ее отец, старый граф, привел в залу пятерых знатных грандов и велел выбрать до полуночи. Знаешь, что она сделала? — Изабелла чуть приподняла голову, ловя ладонь кормилицы. — Она выбрала мужа не по гербам и не по рекомендательным письмам епископа. Она выбрала его по танцу. В те времена говорили, что пока человек говорит, он может лгать самым искусным образом. Его лицо может быть маской, его манеры - притворством, его слова - сладостным ядом. Но когда звучит музыка и двое сходятся в вихре сарабанды или вольты — тело не умеет лгать. Его движения выдают все тайны души. Консуэло улыбнулась воспоминаниям, ее глаза подернулись дымкой прошлого:

— Донья Элеонора рассказывала мне, когда я была еще девчонкой, что когда прадед твой взял ее за руку в первом па, у нее взмокли ладони, а сердце остановилось, словно птица, подстреленная на лету. Она испугалась этого чувства, но пошла за ним. И она оставила нам, женщинам нашего рода, заповедь: «Танцуй с тем, с кем боишься танцевать. Только страх перед силой вспыхнувшего чувства — это единственная правда, которую невозможно подделать». — Изабелла замерла. Слова Консуэло упали в ее измученную душу, как искра в сухую солому. Она медленно поднялась на ноги, слезы мгновенно высохли на ее щеках, сменившись лихорадочным, почти безумным блеском в глазах.

— Танцуй с тем, с кем боишься... — прошептала она. — Тело не умеет лгать.

— Изабелла, девочка моя, что ты задумала? — встревожилась старуха, поднимаясь следом.

— Помоги мне одеться, Консуэло. Живее! У нас мало времени. И принеси мне то платье, с багряной лентой на корсаже. Кружева... пусть сегодня кружева будут моей броней. — Через полчаса Изабелла стремительно шла по бесконечным галереям поместья. Шорох ее тяжелых юбок испуганно разносился под сводами коридоров. Навстречу ей, чеканя шаг, шел дон Рафаэль дель Валье. Его высокий рост, абсолютно прямая спина и камзол из черного бархата делали его похожим на каменное изваяние, сошедшее с надгробия в фамильном склепе.

— Изабелла, — его голос прозвучал сухо и звонко, отразившись от каменных стен. — Гости уже собираются внизу. Почему ты не в своих покоях? Время идет. Я надеюсь, ты приняла разумное решение и готова назвать имя герцога Морено, чтобы мы могли покончить с этой формальностью до полуночи. Девушка остановилась в трех шагах от отца. Она чувствовала, как внутри нее все дрожит, но внешне оставалась неподвижной, как мраморная статуя.