2. Из света во тьму

3. Глава о взрослых детях ...

В моем вроде бы просторном шатре стало резко тесно. Встав треугольником вокруг лохани с водой, мы молча смотрели друг на друга пару мгновений — я прислушивалась к происходящему вокруг, Альвин и Харакаш наблюдали за мной. Убедившись, что комтур отошел от шатра, я, наконец, задала самый животрепещущий вопрос за последние десять минут:

— И что это было? — Я пристально глянула в лицо сначала мастеру меча, затем своему телохранителю. — Что этому монаху не понравилось?

— Я, вернее, мое присутствие в лагере, — Харакаш повел плечами и скрестил руки на груди. Я закатила глаза.

— Это мне было ясно и без твоих пояснений. Почему и о чем вы собрались позже договаривать?

— Понятия не имею, спроси об этом у своего новоявленного подданного. — Голос островитянина сочился ехидством, но сейчас я была не готова к общению в таком духе.

— Сейчас не время для твоих острот! Если я спрашиваю тебя, значит, и ответы мне нужны тоже от тебя, — я ткнула пальцем в его сторону, и мастер меча тяжело вздохнул.

— Островитян не везде любят, особенно служители других богов. Мы их… раздражаем, — Харакаш неопределенно повел ладонью в воздухе, а я хмыкнула.

— Не удивительно. Если твои соплеменники ведут себя так же, как ты…

— Да не в поведении дело, принцесса, — перебил меня рыжебровый, — если выражаться проще, то каждый из нас носит частичку божества в себе, его посмертный дар. Служители других божеств, такие, как этот Ханс, чувствуют ее. Это как заноза под ногтем или камешек в ботинке. С одной стороны, можно и потерпеть, а с другой — мешает сосредоточиться на деле, и все получается не так, как должно.

— Почему же я не чувствую ничего такого?

— Принцесса, дарованный тебе запас сил настолько велик, что хватит на трех, а то и четырех таких, как я. Проще говоря, моя сила слишком мала для того, чтобы вступать с твоей в конфликт, — Харакаш развел руками, а я задумалась.

«Получается, что у людей есть свой запас Ато, а у некоторых, таких, как я или Ханс, он подменился Ато божества? Или просто преобразовался после проведения должных ритуалов? Но я же не провожу никаких обрядов, получается, что все-таки подменился... Или это только мой, частный случай, а со служителями все иначе? Агрх, скорее бы добраться до этой Алой крепости и задать вопросы тем, кто в этом понимает больше меня!»

— Поправьте меня, если я не права. Этому Хансу ты, как нелюбимая жена, отравляешь жизнь одним своим существованием, и он во что бы то ни стало хочет с этим разобраться, желательно поделив тебя на два? — Мастер меча кивнул, а я мысленно взвыла. — Не было печали… И что прикажете делать?

— Я могу его просто… — Харакаш сделал прекрасно известный, очевидно, в обоих мирах жест, проводя ребром ладони по своему горлу, а мне захотелось утопить его в лохани с грязной водой.

— Мы не будем никого убивать, это надо решить другим путем, мне нужно попасть в Алую крепость мирно!

Альвин, все это время стоявший молча, прочистил горло.

— Могу я высказаться?

— Давай. —Я махнула рукой и села на край кровати, подперев голову.

— Когда-то я думал стать одним из братьев-рыцарей и потому очень тщательно изучал их кодекс. В нем говорится: «Не уповай на силы свои там, где сил не имеешь, уповай на веру» и «Не возноси гордыню свою превыше долга своего».

— И как нам это должно помочь? — Я не сводила взгляда с телохранителя, и он, понимая, что и я, и Харакаш далеки от кодекса и его понимая, пояснил:

— Дело в том, что Ханс — комтур, проще говоря, он — воин, хоть и наделенный определенными правами и обязанностями. Если я правильно понял, с его слов, его отправил настоятель Алой крепости, а значит — тот, кому он подчиняется по иерархии ордена.

Я, сцепив пальцы в замок, прищурилась.

— Получается, что он не может так вольно обходиться с «просьбой» настоятеля?

Альвин покачал головой в ответ.

— Если это была просьба — может, но надо понимать, что для этого должны быть веские основания. А я, с вашего позволения, не уверен, что его личные неудобства из-за Харакаша можно считать вескими основаниями и…

— Не возноси гордыню свою превыше долга своего и не уповай на силы свои там, где сил не имеешь. Уповай на веру! — Я вскочила, подавив желание крепко обнять моего умного оруженосца. — Он не может решать за настоятеля, принимать нас в Алой крепости или нет. Долг стоит выше гордости, и вера в действия своего духовенства — вот о чем я должна ему напомнить. Альвин, ты умничка!

Оружейник смущенно уставился в пол, а Харакаш задумчиво поджал губы, прежде чем поинтересоваться у меня, что я буду делать, если комтур заартачится.

— Скажу ему, что, как защитник веры, а значит — голос и меч Светозарной, глубоко порицаю его гордыню и то, что он мешает выполнению великой миссии.

— А дальше?

— А дальше мы прибудем к стенам Алой крепости сами, не маленькие, без проводников справимся, и я побеседую с отцом-настоятелем о нужных мне вещах.

— А если он не пустит меня в крепость?

— Не думаю, что до этого дойдет, а если и дойдет, то разберемся по мере поступления проблем. — Я махнула рукой и, попросив мужчин таки вытащить лохань из моего шатра, принялась облачаться в доспехи.

Через неполные пятнадцать минут я в сопровождении Альвина и Харакаша прибыла в штабной шатер, прижимая шлем локтем правой руки к корпусу, а левой ладонью придерживая меч за рукоять.

Судя по взгляду, который комтур кинул на мое оружие, — меч признали. Следующий взгляд был адресован невозмутимому островитянину, после чего посланник скрестил руки на груди и заявил, что не намерен продолжать разговор в присутствии нечестивца.

— Хорошо, покиньте шатер. — Я кивнула Бернарду и, положив шлем на угол стола, с умным видом посмотрела в расстеленную на нем карту.

— Простите, что? — Ханс меня не подвел, выдав именно ту, нужную мне реакцию после мгновения шокированной паузы.

Я подняла на него взгляд. Сейчас, когда капюшон с его головы был снят, я могла бы сказать, что стоявшему по другую сторону стола от меня мужчине около сорока-пятидесяти лет. Ханс имел весьма густую, с намеками на ухоженность бороду, курчавые темно-русые волосы, уже тронутые сединой на висках и макушке, и в целом лицо человека прямого, упорного и упрямого, который привык, что его приказы не оспариваются.