300 миль на запад

Старина Флетчер

Джона разбудили на рассвете.
Не пинком и не криком — просто тронули за плечо. Он открыл глаза и увидел силуэт на фоне серого неба.
— Вставай, — сказал человек. — Флетчер ждёт.
Это было хуже, чем если бы сказали «пора умирать».
Джон молча поднялся, надел куртку и вышел из палатки. Лагерь только просыпался: дым от костров, сонные лошади, люди с опухшими лицами и пустыми глазами. Всё выглядело… обыденно. Как будто не здесь вчера сжигали город.
Палатка Флетчера стояла чуть в стороне, больше остальных. У входа — двое, без разговоров откинули полог.
Внутри было светло.
Флетчер сидел на краю стола, закатав рукава. Перед ним стоял чернокожий мужчина с бритвой в руке. Он брил Флетчера медленно, осторожно, будто от этого зависела его жизнь. Скорее всего, так и было.
— Джонни! — воскликнул Флетчер, даже не повернув головы. — Проходи, не стой, как на исповеди.
Джон вошёл и сел на подобие дивана, сложенного из шкур. Не слишком мягко, но удобно. Всё здесь было таким — рассчитанным.
— Расскажи мне о себе, сынок, — сказал Флетчер, глядя в потолок. — Всё. Где родился, что стало с родителями, кем был до войны и кем стал после.
— Что именно? — осторожно спросил Джон.
Флетчер усмехнулся.
— Всё — значит всё.
Джон молчал.
Бритва тихо шуршала по коже.
— Ладно, — сказал Флетчер. — Я начну.
Он чуть наклонил голову, давая бреющему доступ к шее.
— Я из семьи потомственных плантаторов. Луизиана. Сахар. Земля — сколько глаз видит. Поместье, прислуга, рабы.
Он посмотрел на Джона краем глаза.
— Мне нравится, что ты не морщишься от слов «негр», «раб», «плантация». Нельзя отрицать своё прошлое, Джонни. Кто это делает — тот уже мёртв.
Флетчер хмыкнул.
— На войну пошёл одним из первых. Ты, может, не помнишь, но я был героем. Настоящим. Награды, благодарности, рукопожатия.
Пауза.
— А потом война кончилась. И всё это вдруг стало грязным словом.
Бритва остановилась. Мужчина вытер лезвие тряпкой.
— Теперь твоя очередь, — сказал Флетчер. — Рассказывай.
Он махнул рукой. Чернокожий мужчина отступил назад. Флетчер спрыгнул со стола, подошёл к Джону и, как старого знакомого, приобнял его за плечи.
— Пойдём пройдёмся. Не люблю сидеть, когда слушаю исповеди.
Они вышли из палатки и направились к конюшне. Лошади фыркали, топтались, запах навоза смешивался с утренним дымом.
Джон начал говорить.
— Я Джон Винс. Родился в Далласе, Техас. Родители умерли до войны. Отец был сапожником, мать — учительницей.
Флетчер кивнул, слушая внимательно, без улыбки.
— Я всегда хотел стать военным. Меня тянула форма. Дисциплина.
Когда началась война, я понял — это мой шанс. К тому времени у меня уже ничего и никого не было.
Они прошли мимо солдат, чистящих оружие.
— После войны пытался стать фермером. Не вышло. Оказалось, я умею только убивать.
Стал наёмником. Был в банде Ушлого Пита.
Флетчер фыркнул.
— Знал этого ублюдка.
— Однажды я подстрелил маршала, — продолжил Джон. — Когда он вышел на банду.
Пит… он был без чести. Я забрал его деньги. Отдал беднякам.
Флетчер остановился.
— И так родился Эль Револьверо, — сказал он вместо Джона.
— Да, — ответил Джон.
Несколько секунд они молчали. Потом Флетчер рассмеялся — негромко, искренне.
— Чёрт возьми, — сказал он. — Мы с тобой слишком похожи, Джонни.
Он хлопнул его по плечу.
— Поехали на охоту. Разговоры лучше идут после выстрелов.
Бизона они взяли к полудню.
Флетчер стрелял точно, без спешки. Джон — молча, сосредоточенно. Когда туша рухнула, лагерь ожил. Люди кричали, смеялись, уже предвкушая мясо и вечер.
К вечеру был пир.
Огонь. Жареное мясо. Виски. Смех.
Джон сидел среди них и чувствовал странное – вдруг было очень спокойно.