33 несчастья на голову, или Я тебя нагадала…

Глава 7

Алекс забыла дышать.

Её мозг, отчаянно цеплявшийся за логику, попытался заарканить увиденное знакомыми сравнениями: «как из фильма», «как на картине». И потерпел сокрушительное поражение. Никакой фильм, никакая картина не могли передать присутствие, которое излучала эта фигура. Это была не игра света и тени, не мастерство художника. Это была плоть, кровь и нечто большее — сила, которая сгибала пространство вокруг себя, заставляя сияющий лес казаться лишь фоном, декорацией для его одинокой, величественной фигуры.

Эриан де Лартерс Арвинд.

Имя пришло не из памяти, а из самого воздуха, из той самой вибрации, что наполняла это место. Оно отозвалось в её костях, как камертон.

Он был высок. Очень высок и строен, с осанкой, в которой читались века дисциплины и врождённое превосходство. Одежда его была простой по крою, но неземной по материи. Плащ из ткани, похожей на спрессованный пепельный дым, мягко ниспадал с одного плеча, закреплённый сложной брошью — две стилизованные птичьи лапы, сжимающие молочно-белую жемчужину. Под плащом — прилегающий камзол и брюки того же оттенка, напоминающего цвет грозового неба перед рассветом. Всё на нём было функционально, лишено вычурности, и от этого — лишь внушительнее.

Но лицо... Лицо было тем самым, что мелькнуло в дымчатом стекле. И оно было в тысячу раз живее, выразительнее, реальнее.

Пепельные, почти белые волосы были откинуты назад, открывая высокий, чистый лоб и резкие линии бровей. Кожа — бледная, но не болезненная, а будто высеченная из мрамора, слегка тронутого жизнью. Нос с небольшой горбинкой, тонкие, сжатые в строгую линию губы. И глаза.

О, его глаза.

Светло-серые, цвета зимнего утра над замёрзшим озером. В них не было ни капли тепла в человеческом понимании. В них была ледяная ясность, пронзительный, анализирующий ум, привыкший видеть суть вещей, а не их оболочку. И сейчас в эту ясность ворвалось цунами эмоций, с которым он явно не мог справиться.

Алекс видела в них изумление, граничащее с шоком. Видела вспышку чего-то похожего на торжество, быстро подавленную. Видела тревогу, острую, как лезвие бритвы. И глубочайшую, всепоглощающую концентрацию. Он смотрел на неё так, будто она была редчайшим артефактом, ожившей легендой, разорвавшей ткань его размеренной реальности. И ещё — будто читал в её душе открытую книгу, листая страницы её страха, непонимания и зарождающегося ошеломлённого признания.

Он сделал шаг вперёд. Его движение было бесшумным, плавным, полным кошачьей грации. Плащ не шелестел, а лишь чуть изменил поток воздуха вокруг. Он сократил расстояние вдвое. Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали: тонкую сеть морщинок у внешних уголков его глаз — следы не возраста, а постоянного напряжения; едва заметную бледную линию шрама, пересекающую левую бровь; идеально очерченную линию скулы, на которой играл отблеск сияющей листвы.

Их взгляды сплелись в тугой, невидимый узел. Алекс не могла оторваться. Весь её мир сжался до этих ледяных глаз, полных огня. Она хотела крикнуть, спросить, убежать, но её тело было парализовано этим зрелищем. Это был не гипноз. Это было признание. Узнавание на уровне души, предшествующее всякой памяти.

Мужчина снова двинулся, уже увереннее. Он поднял руку — длинную, узкую, с тонкими, выразительными пальцами аристократа и воина. Не для угрозы. Не для приветствия. Это был жест глубокой, безмолвной мольбы. Рука была протянута ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, будто готовые принять что-то хрупкое. Или отпустить что-то драгоценное.

«Возьми. Доверься. Пойдём со мной.»

Мысль пронеслась в её сознании, не её собственная, а пришедшая извне, мягко, как дуновение. Голоса не было. Только намерение, кристально чистое, отлитое в форму этого жеста.

Её собственная рука дрогнула. Инстинктивно, против воли разума, она начала поднимать её. Расстояние между их ладонями составляло теперь не больше десяти шагов. Казалось, стоит только сделать движение — и контакт состоится. Тайна раскроется. Всё обретёт смысл.

Но вместе с порывом пришла и волна животного страха. Страха перед неизвестным, перед этой подавляющей реальностью, перед самим масштабом его личности. Её пальцы сжались в кулак, замернув на полпути.

На его лице что-то дрогнуло. Не разочарование — нет. Скорее, понимание. Понимание её ужаса. И в его глазах на миг мелькнула тень боли. Быстрой, как укол, и такой глубокой, что Алекс почувствовала её физически, как щемящий спазм у себя в груди.

Он открыл рот. Его губы сложились, явно пытаясь сформировать слово. Звука не последовало. Ни единого. Он попробовал снова. Шевеление губ, напряжение в горле — и тишина. Будто невидимые путы сдавили его голосовые связки, вырвали звук из горла ещё до рождения. Это было жутко — видеть такую мощную фигуру, так ясно выражающую волю в каждом движении, и при этом безмолвную, как немая статуя.

Отчаяние, ярость и бессилие промелькнули в его взгляде. Он с силой сжал свою протянутую руку в кулак, костяшки пальцев побелели, а затем снова раскрыл её в ещё более настойчивом жесте. Его брови сдвинулись, глаза сверкнули стальным огнём, в котором теперь читался приказ, повеление того, кто привык, чтобы ему подчинялись.

«Нет времени! Нужно идти! Сейчас же!»

И в этот самый миг лес вздрогнул.