33 несчастья на голову, или Я тебя нагадала…

Глава 15

Вечерние тени сгущались, вытягиваясь из-под заборов и превращая знакомый двор в чёрно-белую гравюру. В руке Алекс сжимала ключи от квартиры — не своей, а Лериной. Вторая рука бессознательно тянулась к плечу, проверяя лямку рюкзака. Он казался неправдоподобно лёгким для веса целой жизни, оставленной позади.

Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на свой подъезд. В окне её кухни горел свет — она нарочно оставила его включённым. Обманчивый знак жизни. Как и письма, аккуратно запечатанные в конверты и положенные в верхний ящик комода.

Рюкзак был сборной солянкой рациональности и отчаяния. Рациональность: мультитул, компактный фонарик, пачка пластырей, бинт, таблетки от головной боли, пауэрбанк с проводом (абсурд, но она не могла заставить себя не взять), шоколад и батончики. Отчаяние: маленькая фотография родителей и подруг, сделанная прошлым летом; потрёпанный томик стихов, который она любила; тот самый свитер с оленем-оборотнем — тёплый, хоть и дырявый кусок дома. И нож. Обычный складной туристический нож. Против магии, тварей и пустоты. Смехотворное оружие. Но он давал иллюзию контроля.

Подойдя к Лериной двери, она на мгновение застыла. За ней был запах пирога, смех подруг, тёплый свет — последний островок нормальности. Стоило переступить порог — и назад пути не будет. Она глубоко вдохнула, вбирая в себя запах подъезда: пыль, краска, чей-то суп. Запах её мира.

Дверь открыла Света. Её лицо было серьёзным, без обычной улыбки.

— Заходи. Мы готовы.

В гостиной пахло корицей и свежезаваренным чаем. На столе дымился яблочный пирог. Лера, нарушая все траурные ожидания, была в смешном фартуке с надписью «Кухонная фея». Но глаза у обеих были красными.

— Ну что, путешественница во времени и пространстве, — попыталась шутить Лера, но голос дрогнул. — Рюкзак проверила? Паспорт в зеркальное царство не забыла?

— Паспорт — это моя обаятельная улыбка, — отозвалась Алекс, стараясь, чтобы и её голос не подвёл. Она сняла рюкзак, поставила у ног. — Спасибо. За всё.

Больше говорить было нечего. Они ели пирог почти молча, лишь обмениваясь краткими, ничего не значащими фразами о вкусе теста. Каждый кусок казался Алекс прощальным. Она ловила взгляды на знакомых вещах — потёртом диване, рисунке на холодильнике, трещинке на потолке — и мысленно прощалась. С этим миром чайников, дедлайнов, троллейбусов и первых свиданий. С миром, где боль можно было объяснить, а чудес не существовало.

Когда за окном небо начало окрашиваться в густой, предзакатный сиреневый цвет, Света молча встала и принесла свёрток. Чёрный бархат развернулся с шелестом, открывая резную деревянную раму и матовое стекло, которое в последние сутки стало центром её вселенной. Она установила его так, чтобы оно оказалось напротив большого напольного зеркала в комнате.

— Пора, — просто сказала Лера, и её голос наконец сорвался. Она обняла Алекс так крепко, что захрустели рёбра. — Возвращайся, поняла? Хоть раз в год, на пирог. Или пошли открытку. Странную.

— Постараюсь, — прошептала Алекс, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля.

Света обняла её следом, более сдержанно, но не менее сильно.

— Будь осторожна. Доверяй интуиции. И, если тот твой ледяной граф окажется козлом, ты знаешь, как бить в пах даже в платье другой эпохи.

Алекс рассмеялась сквозь слёзы и кивнула.

Они установили зеркало на столе, напротив большого окна, в которое уже вползала багровая полоска заката. Света зажгла три свечи — «для устойчивости триангуляции», как она, стараясь быть серьёзной, объяснила. Выключила свет.

Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только трепещущим пламенем и зловещим заревом за окном. Алекс встала перед зеркалом. Её отражение было смутным, растворённым в темноте. Она надела рюкзак, почувствовав его непривычную тяжесть на спине.

— Что нужно делать? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от матовой глади.

— Сосредоточься на том образе, что он послал. На том месте. На нём. И шагни, — сказала Света. — Мы будем держать пространство.

Алекс закрыла глаза. Она не думала о письмах, о невыполненной работе, о треснувшем телефоне. Она думала о тёмном камне с серебристыми прожилками. О шпилях, черневших на фоне кровавого неба. И о глазах. Ледяных, ясных, полных ожидания и немой мольбы.

Она открыла глаза. В зеркале больше не было отражения комнаты. Матовая поверхность стала похожа на плёнку мыльного пузыря, за которой колыхался иной воздух, иной свет. Она увидела контуры — те самые, из послания. Площадь. Здание. И силуэт у его подножия. Высокий, прямой, одинокий.

Он ждал.

Алекс сделала глубокий, последний в этом мире вдох. Запахло воском, яблоками, домом.

— Прощайте, — прошептала она, не зная, кому адресованы слова — подругам, родителям или всей своей прошлой жизни.

И шагнула вперёд. Не к зеркалу. В зеркало.

Первым ощущением было не падение, а сопротивление. Словно она пыталась пройти сквозь стену из плотного, холодного желе. Каждая клетка тела кричала от давления. Боль, острая и всеобъемлющая, пронзила её, выворачивая суставы, сжимая лёгкие. Она не могла крикнуть. Не могла дышать.

Потом стена прорвалась.

Её вырвало в водоворот света и цвета, не имеющих названий в её мире. Здесь не было верха и низа, не было тела — только сознание, растянутое в нить и бешено вращающееся в калейдоскопе чистой энергии. Звук обрушился на неё — гул, в котором сливались голоса эпох, звон разбивающихся миров, шепот звёзд и рёв бездны. Это было прекрасно и ужасающе. Это было слишком.

Её разум, не выдерживая перегрузки, начал отключаться. Последней мыслью было не о страхе, а о странном сожалении, что она не доела тот кусок пирога.

И затем — удар. Не о твёрдую поверхность, а о нечто упругое, податливое, но остановившее падение с жестокой внезапностью. Воздух ворвался в лёгкие — холодный, с незнакомым, терпким вкусом. Она лежала на чём-то мягком, фиолетовом и мерцающем, и над ней плыл, переливаясь, купол из светящихся листьев.