4 балла до тебя

Глава 1. Два мира

Будильник зазвонил в пять ноль три.

Не в пять ровно — будильник Соры всегда стоял на три минуты позже круглой цифры. Три минуты — это роскошь, которую она себе разрешала. Три минуты, когда глаза ещё закрыты, когда ещё можно представить, что сейчас суббота, что первой пары нет, что можно перевернуться на другой бок и уткнуться в стену. Стена пахла побелкой и чуть-чуть — сыростью. Этот запах Сора знала с детства: их пятый этаж без лифта, последний, самый дешёвый, прямо под крышей, и каждый сезон дождей напоминал об этом.

Три минуты кончились. Она выключила звук одним нажатием, привычным, точным — палец сам находил кнопку на треснувшем экране, не глядя.

Темно. Март, ещё зимняя темнота, рассвет придёт только через час с лишним. За окном — стена дома напротив, в трёх метрах, ничья кухня, занавески задёрнуты. Откуда-то снизу — гул мусоровоза.

Сора села на кровати. Потёрла глаза тыльной стороной ладони, коротко, без нежности к себе, как будто будила не лицо, а механизм. Ноги опустились на холодный пол. Тапочек не было — потерялся правый ещё в феврале, она так и не купила новые. Не потому что забыла. Просто две тысячи восемьсот вон за тапочки в Дайсо — это американо. А американо иногда важнее тапочек.

Она встала.

В коридоре, за тонкой стенкой, слышалось тихое шипение. Мама уже на кухне — старая скороварка, купленная ещё до рождения брата, работала с таким звуком, будто внутри что-то злилось. Отец говорил: «Выбрось, новую возьму», — но мама отвечала: «Она ещё живая», — и продолжала закладывать рис каждое утро ровно в четыре пятьдесят. Рис в этом доме был раньше рассвета.

Сора прошла мимо гостиной. На диване, свернувшись, спал старший брат — Мин-Хо, двадцать один год, куртка накинута поверх одеяла, кроссовки у дивана носками друг к другу. Вернулся под утро с ночной подработки на складе, не успел раздеться до конца. От него пахло картоном и холодом.

Она прошла в ванную. Закрыла дверь беззвучно — не потому что боялась разбудить, а потому что в этой квартире все двери закрывались беззвучно. Привычка. Семья, которая живёт на сорока квадратных метрах, учится не шуметь раньше, чем говорить.

Зеркало. Сора посмотрела на себя — секунду, не дольше. Тени под глазами, привычные, почти родные, как часть лица. Она открыла тюбик тонального — дешёвого, из Olive Young, на распродаже, — выдавила каплю на палец и размазала под правым глазом, потом под левым. Не замазала до конца. Никогда не замазывала до конца. На это нужно было ещё три минуты, а три минуты у неё было только на будильник.

Волосы — быстро, в низкий хвост. Резинка чёрная, без украшений, третья за этот месяц: первые две лопнули. Прядь выбилась у виска, Сора заправила её за ухо и не стала проверять, держится ли.

Зубы, лицо, крем. Всё — на автомате. Всё — чтобы успеть.

В кухне мама стояла спиной. Невысокая, уже чуть сутулая, хотя ей всего сорок шесть. Домашний халат — тот же, полосатый, с оторванным кармашком. Она резала зелёный лук на доске мелко и ровно, и движения её рук были похожи на метроном, который кто-то забыл остановить.

— Поела? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Сейчас, — сказала Сора.

Она открыла холодильник. На верхней полке, в пластиковом контейнере, лежал вчерашний кимчи-тиге. Она достала контейнер, подцепила палочками два куска тофу и съела стоя, у раковины, глядя в окно. За окном было всё то же — стена, занавески, мусоровоз теперь уехал, и вместо него внизу кто-то завёл мопед.

— Рис готов через пять минут, — сказала мама.

— Не успею. Поем в школе.

Мама не ответила. Просто чуть быстрее застучала ножом по доске. Сора знала этот звук — мама не злилась, мама расстраивалась, но расстраивалась молча, потому что вслух расстраиваться в этом доме было некогда.

На холодильнике висел магнит с пагодой. Он был там столько, сколько Сора себя помнила. Пагода облупилась, краска слезла на углах. Когда-то отец привёз его из командировки в Кёнджу — единственной командировки, которая была ему в радость. Магнит держал квитанцию за электричество и маленькую записку, написанную маминым почерком: «Сора — форма (пуговица)». Пуговица на пиджаке расшаталась ещё на прошлой неделе. Мама заметила. Сора — нет.

Она натянула школьную форму. Серая юбка-плиссе, длина до колена, белая блузка с жёстким воротником, серый вязаный жилет с V-вырезом. Пиджак висел на крючке у двери — тёмно-серый графит, серебристые пуговицы, вышитый герб академии на левом нагрудном кармане. Она накинула пиджак, застегнула на одну пуговицу — верхняя и правда болталась, мама была права.

Туфли. Чёрные лоферы, стёртые на пятках. Вторая пара за два года.

— Я пошла.

— Шарф, — сказала мама.

— Март уже.