404: Смерть и призрак

Глава 1

Дождь начался ещё утром.

Не тот дождь, что смывает пыль с мостовых и заставляет прохожих улыбаться первой капле. Этот был другим — тяжёлым и неживым. Он не падал на землю — он давил на неё, вколачивал серый сумрак в асфальт; превращал унылые улицы в зеркальную гладь, где вместо неба отражались только тусклые фонари и чья-то торопливая тень.

Она ненавидела дождь.

Она стояла на перекрёстке, где двое суток назад, по предписанию Отдела Распределения, должен был остановиться пульс семидесятитрёхлетнего Фёдора Ивановича Каменева. Серп в её пальцах мерцал тусклым серебром, но не разгорался — верный признак: объект ещё дышал.

Она ждала.

Капюшон промок насквозь и прилип к лицу, как вторая кожа. Серебристые пряди выбились из-под ткани, облепили виски, и теперь она чувствовала себя не стажёром Гильдии Смертей, а утопленницей, которая по ошибке выбралась на берег и никак не может найти дорогу обратно. Она перечитала предписание трижды, хотя знала его наизусть: «Фёдор Иванович Каменев, 73 года, остановка сердца в 23:14. Локация: пересечение улиц Ленина и Просторной. Примечание: объект склонен к паническим реакциям. Рекомендуется жёсткий захват».

Она криво усмехнулась. Она ещё ни разу не сделала ни одного захвата, который можно было бы назвать иначе, чем «позорный провал». В её послужном списке значились: сбежавшая старушка, заплакавший подросток, и музыкант, который играл на саксофоне так отчаянно, что она простояла два часа, слушая, и так и не решилась прервать мелодию. А на прошлой неделе она подписала с душой договор — письменное согласие на переход, чем вызвала истерический смех у проверяющего из Отдела Контроля.

«Стажёр 404-О, вы что, в загсе работаете? Души не подписывают бумаги. Души забирают молча и без их согласия».

Она тогда хотела ответить, что если бы кто-то просто забрал её, не спросив, она бы, наверное, сопротивлялась. Но промолчала. Молчание было безопаснее.

— Седьмой час, — прошептала она, сверяясь с часами, встроенными в бейдж. Циферблат мерцал тусклым зелёным: 22:47.

Двадцать семь минут до срока.

Она сжала серп-кулон, висевший на цепочке. Холодный металл привычно отозвался под пальцами, выпустил тонкую нить силы, которая потянулась к груди, — к тому месту, где у людей бьётся сердце.

Она переступила с ноги на ногу, и вода хлюпнула в ботинках. Сырость пробралась под мантию, поползла по ногам, поднялась выше, и девушка вдруг подумала: если бы она могла умереть — по-настоящему, по-человечески, — она бы, наверное, выбрала утонуть. Чтобы не было ни серпа, ни предписаний, ни выговоров за нарушение графика. Только вода. Только тишина. И никакого выбора.

Дождь усилился.

Она подняла лицо к небу и прищурилась. Там, за слоем свинцовых туч, прятались звёзды. Она никогда не задумывалась о них раньше — звёзды были просто точками света, частью пейзажа, как фонари или окна в домах. Но в последние недели её взгляд почему-то всё чаще уходил вверх. Ей казалось, что если смотреть достаточно долго, можно заметить, как одна из них падает. И тогда, может быть, она поймёт, почему в груди иногда возникает странное ноющее чувство.

— Двадцать две пятьдесят, — сказала она себе. — Пора.

Она отбросила капюшон, хотя знала, что потом будет расплачиваться мокрыми волосами и ледяной водой за шиворот. Так было честнее. Если уж забирать чью-то жизнь — смотреть в лицо.

Она двинулась вдоль улицы, туда, где предписание указывало последний адрес Фёдора Ивановича. Серп в её руке дрожал, выпуская тонкие нити силы, они тянулись вперёд, как щупальца, ищущие цель. Где-то там, за углом, билось сердце. Ей оставалось только дождаться, когда оно остановится само, и перехватить душу до того, как её унесёт течением в пустоту.

В теории всё звучало просто.

На практике же, когда она свернула за угол, она увидела, как Фёдор Иванович Каменев, сутулый старик в драповом пальто и растоптанных ботинках, резво перебегает дорогу, прижимая к груди полиэтиленовый пакет с бутылкой кефира.

— Он должен был быть дома, — прошептала она, хватаясь за предписание. — Он должен был лечь спать и не проснуться. Сердечная недостаточность. Где здесь сердечная недостаточность?!

Старик тем временем скрылся за углом. Серп дёрнулся, нить силы натянулась, и она, не удержав равновесия, поскользнулась на мокром асфальте. Орудие вылетело из пальцев, звякнуло о бордюр и покатилось в лужу. Блокнот — тот самый, в котором она вела записи и делала пометки, а на последней планёрке от скуки нарисовала собственный палец, потому что Архивариус говорил слишком долго и слишком монотонно, — выскользнул из кармана и рассыпался на десяток мокрых страниц.

— Нет-нет-нет!

Она кинулась собирать листы, падая на колени в ледяную воду. Ботинки тут же наполнились до краёв, мантия потяжелела, превратившись в мокрый мешок, а старик, её старик, сбегал всё дальше, прижимая кефир к груди, словно это был единственный смысл его семидесятитрёхлетней жизни.

— Бездарь! — донеслось из темноты.

Громыхнуло. Молния разрезала небо кривой усмешкой, на мгновение осветив пустую улицу, мокрый асфальт и фигурку в чёрном, стоящую на коленях в луже, сжимающую мокрые листы бумаги.

Она замерла.

Сердце — та странная пустота в груди — сжалось. Ей хотелось разреветься. Не от обиды, нет. От бессилия. Оттого, что она опять, в который раз, не смогла. Оттого, что где-то там, в тёплом кабинете, Судьба снова покачает головой, а Архивариус внесёт в её личное дело очередную пометку: «Неудовлетворительно. Рекомендуется дополнительный контроль».

Она выронила собранные листы и села прямо в лужу, обхватив колени руками.

Дождь лил теперь не переставая. Он заливал глаза, затекал за воротник, стекал по спине холодными пальцами, и Лире казалось, что она сидит на дне океана, в мире, где нет ни света, ни звука, ни надежды.

— Новый рекорд?

Голос раздался так близко, что она вздрогнула.