6507. Седьмая ночь

Глава 1. Ярмарка

Смена кончилась в шесть. Склад ещё пах картоном и чужим потом — Митя вынес последний ящик, сдал ключи охране и пошёл. Пальцы сводило, ладони горели от строп; на воротнике липла соль, рубаха прилипла к спине, будто за смену его выжали дважды. До квартиры добрался с трудом: асфальт под ногами не держал ровно, лифт на пятом этаже скрипнул на каждом пролёте. Ключ повернулся со второго раза — пальцы не слушались; он списал это на усталость.

В квартире было тихо и тепло. В голове стоял низкий гул — как у старого холодильника, который не выключали с времён, когда ещё помнили Югославию. На двери холодильника висел магнит из приюта: дата усыновления и лапа, обведённая маркером, с подписью «корм». Утром он насыпал собаке корм и обещал выгулять «после смены». Обещание снова сдвинулось — у порога остались свежие царапины, каштановый ворс в щели.

Митя снял куртку, скинул рабочие штаны, натянул домашние шорты. Кроссовки оставил у входа. Сел за стол и разбудил системник — вентилятор зарычал, как чужая печь. Под клавиатурой лежал конверт с напоминанием о рассрочке — сдвинул локтем, не открывая. Зашёл в игру, постоял в очереди; его пустили в рейд.

Достал из-под стола свежую банку энергетика и открыл. На языке — сладкая «медицина» и металл. Монитор светился, бросая голубую сетку на потолок; чат бежал строками. До зачистки оставалось два босса — сорвут, начнут сначала. «Ещё один заход и спать» — говорил себе так каждый вечер и каждый вечер нарушал.

Из коридора скреблась лапа — терпеливо, по двери. Митя не встал.

— Потом, — сказал он в пустую комнату.

Лапа скребнула ещё раз и стихла. За стеной гудел чужой телевизор — приглушённо, как сквозь подушку. Он даже не заметил, когда перестал её слышать.

Сжало грудь — резко, без предупреждения. На лбу и под майкой выступил холодный пот. Левая рука онемела: сначала мизинец, потом всё до запястья. Сердце стучало чаще, чем должно; в ушах зазвенело. Края монитора на секунду расплылись.

Пальцы сами нашли клавиши и повели персонажа в огонь. В чате кричали «отойди» и «хил», потом грубее: «кикайте», «из-за тебя вайп». Митя дышал мелко. Пот скатился по виску и попал в глаз; он моргнул, не отрываясь от экрана.

Рейд слили. Экран моргнул красным: «Вы были исключены». Пальцы вцепились в подлокотники; вдох вышел коротким и рваным. Голова откинулась на спинку кресла. Потолок был знакомым — с трещиной у угла, которую три года он обещал заделать «на выходных». Закрыл глаза.

Потом наступил провал. Стул уехал из-под спины. Митя почувствовал, как живот провалился вниз — падение не оборвалось. Подлокотники выскользнули из ладоней. В нос ударило не пылью квартиры — жаром, навозом, сеном и сладким дымом, будто его уже тащили сквозь чужую толпу.

Красное мелькнуло за веками — и удар.

Открыл глаза. Не потолок.

Митя рванулся сесть. Под ладонью была не линолеумная плитка, а утоптанная пыль, тёплая от солнца — не от батареи, от неба, которого секунду назад не было. Запястье кольнуло. Над головой — белое небо без крыши. Домашние шорты, ноги босые; рубахи не было, и он понял это, когда на него уставились.

Солнце стояло высоко — жатва уже в закромах, а на площади Городца первый из трёх ярмарочных дней: торговали тем, что привезли с полей и из леса, и тем, что копили с прошлой осени. Лавки из брёвен, навесы из веток, дым жаровен стоял столбом и оседал на плечах. У колёс телег пахло сеном и навозом; у кожевника — дымом и сырой шкурой; у мёдовика — сладкой густотой, от которой першило в горле. Дети бегали между колёсами; где-то за спиной ломали ящик — гвоздь звякнул в ведро, как монета о камень.

— С ума сошёл! — буркнул кто-то сзади.

— Бес раздетый! — женщина прикрыла ребёнку глаза, но смотрела на Митю дольше, чем нужно для стыда — так смотрят на скот перед сделкой.

Старик крестился и сплюнул:

— Чур! Чур меня!

Митя попытался спросить, где он. Язык выдал хрип. Колено подкосилось — он сел в пыль. Смех над головой стал громче.

Поднялся со второй попытки. Голова кружилась; в висках стучало — та же дрожь, что у монитора, только здесь не было кнопки «выйти». Левую руку он прижал к боку: пальцы двигались, но локоть не слушался, будто чужой. Синяков, крови, царапин — нет. Только взгляды.

Слово «ярмарка» пришло само — не сказка, а шум: крики, торг, смех. Митя искал асфальт, стекло, вывеску — ничего. Только дерево, пыль, льняные рубахи.

— Вали-ко к воде. Омойся, срамник!

Рука в засаленном рукаве толкнула в спину — не сильно, но настойчиво. Сзади засмеялись:

— Срам на весь народ!

— Омойся, пока Звон не пришёл — тогда и платишь.

Его погнали к каменному колодцу. С середины площади, мимо него, неслось:

— Звон!

— Где Звон!

Митя вздрогнул на первый крик — вдруг его. Нет. Головы поворачивались сквозь него, в глубь площади. Звали человека, которого здесь знали все. Толкали к воде — будто он мешал дождаться своего.

На первом шаге колено снова подкосилось. Митя схватился за плечо мужика правой рукой — левой не успел:

— Подожди… где…

Мужик отшвырнул его, сплюнул под ноги:

— Не трогай — заразишь. Вали к воде, сказали.

Босой шёл по утоптанной земле. Камешки впивались в ступни; щепки лотков кололи подошвы. Пыль липла к поту на груди и спине; солнце жгло плечи, где кожа ещё не знала ни тени, ни рубахи. Между лавками он всматривался в каждый просвет — вдруг узнает угол. Не узнал.

У кожевенного ряда висели шкуры — оленьи, козьи, одна волчья, серая, ещё с запахом дыма. Мастер за столом резал ремень: нож шёл ровно, без суеты, и от каждого среза отходила полоска, тонкая, как бумага. Митя остановился на миг — руки помнили другую работу, коробки и скотч, тяжесть последнего ящика на складе, — и снова толкнули в спину:

— Не стой — срамник!

Дальше — соль в мешках, грубо сшитых из мешковины; мёд в липовых кадках, тёмный, с пенкой наверху. Женщина на весах отмеряла сушёные грибы щепотями и спорила с покупателем — не злобно, по делу: