75/19

Пролог

Тонким комариным дребезжанием в ноздри, то есть не в ноздри, не в нос, а в душу, хотя, важно здесь совсем не куда, а важно что — и важно то, что лезло туда разлитое в стоящем между полосой амарантового средневолжского горизонта и чертополоховой джинсой мало-мало-помалу вечереющих облаков воздухе, сдобном, сытном и плотном заречном воздухе некоторое тревожное чувство. Чувство, которому тогда не подобралось названия, имело одним своим свойством быть по форме похожим на ностальгическую печаль, можно сказать, иметь с ней аккуратную сонаправленность. А вторым — быть ностальгической печали противоположным по смыслу или — на нашем бездушно-математическом — коллинеарным по вектору. Чувство было сладковатым и смотрело в светлое будущее, но сутью своей имело предвкушение когда-нибудь потом приукрашенных, пропущенных через нежный розовый светофильтр, через красное словцо, но всё-таки горчащих воспоминаний о заканчивающемся сейчас не то первом дне лета, не то последнем дне не знавшего ещё настоящих забот и печалей юношества, когда настоящее казалось посредственным, а перспективы — всевозможными. И чувство обещало там какой-то чудовищного коварства подвох, и чувство нас не обманывало. И всё-таки было оно славно. И было хорошо.

Относительно чистый участок речного берега на расстоянии около полусотни километров от города, между коровьими выпасами областных совхозов и неподалёку от впадения в Волгу притока Медведки. Суббота 7-го июня 1975 года, 7 или 8 часов вечера. А может быть, уже и 9 — кто их тогда считал, зачерпывая полными ладонями себе столько, сколько захотелось в настоящий момент.

Над ровным сухим пятачком раскорячена выгоревшая брезентовая палатка, пропахшая нестираным юношеским бельём и другой подобной романтикой в хорошем смысле этого слова. Почерневший угловатый котелок, рядом с ним удочки и обувь, накрытые резиновой лодкой с невыгоревшей ещё на солнце заплаткой и норвежским словом «фрам». Год назад это была надпись обычной шариковой ручкой в виде стилизованных под скандинавскую клинопись латинских букв, а потом парни заморочились на краску и настоящие руны Старшего: Феху, Райдо, Ансуз, Манназ. Сначала идёт объеденная рыба «плодородия», прореху прикрывают «путь» и «знание», которое в каком-то смысле есть причёсанное против шерсти «плодородие», и, наконец, на курьих ножках — «человек».

Человек прихлопнул очередного комара.

Некоторое время всё было ясно; ясно как могут быть ясны руны, когда тебе нет восемнадцати, когда не врут в голову никакие гороскопы, когда всякие причинно-следственные нейронные связи образуются будто сами собой, живо, охотно и даже, если можно так сказать, полюбовно. Смотрите сами: похожая на «м» Манназ — ᛗ — это он самый, умный и красивый, если не обращать внимания на пробивающиеся усики, Мухоловченко Виктор Александрович, 1956-го года рождения, русский, мужского полу шатен, рождён весом 3800 и так далее — мы ещё увидим, как далее. Ансуз, ᚨ, который помимо «знания» означает «бог», «рот» и бог/рот его знает, что ещё — это флегматик, отличник и честный серебряный медалист Алексей Ильич Авдотьин, позывной «Alfdottir», которого мы так здесь называем первый и последний раз, просто ради красного словца. «Путь» или, скажем так, Райдо-ᚱ берёт себе источник всей этой норманн-скандинавской заморочки Радов, Юра Радов. А Феху — ᚠ — это, естественно, курносый широколицый здоровяк Федя Богородничий, кто ж ещё, который буквально несколько дней назад отправляется защищать советскую Родину в рядах её вооружённых сил и, как все прекрасно понимают, теперь о нём осталось разве что «говорить хорошо или правду» как минимум два года.

Не давая расслабиться, через десяток-другой дней подающего определённые надежды на ниве исторических наук Алексея заберёт Москва и это, похоже, не на каких-то два мимолётных года, а навсегда. А к викингу на букву «Ю» до осени приезжает двоюродная сестра.

Надя до и после этого жила где-то в недосягаемом районном центре, и если и сестре должна соответствовать хоть какая-то руна, то пусть это будет косой крестик Наутиз, ᚾ, который означает «пользу» или «опасность». Или даже Ар, которая может выглядеть как отражение — ᛅ — то есть «урожая» и тому подобной «надежды»; как мы увидим, это обозначение для неё в будущем будет вполне уместно, но сейчас мы этого не знаем, поэтому — просто Наутиз и без разговоров.

Ну в самом деле, не ехать же ему с Юрцом за реку вдвоём? Вот то-то и оно.

С другой стороны, если разбираться, девушка, например, курит какую-то дрянь из синей пачки под названием «Космос» — той, где внутри картонки можно найти секретную формулу, с которой никто не знает, что делать дальше — и если они с Радовым не будут этот процесс контролировать, запах будет плыть с ними до самого дома. Вот, спрашивается, нафига это? Нет ответа. Неясно. Но всё же понятно.

За без малого три часа дороги сюда Витя едва успел переброситься с девушкой парой-тройкой слов о школе жизни настоящих мужчин, о долге и о необходимости, которая сильнее нас. И когда Наутиз — или, если всё-таки вы не можете не бежать впереди поезда, Ар-Йера — в общем, та самая с потерянным видом очкастой зубрилки на танцах ушла одна бродить вдоль протоки, Витя по-быстрому растянул между колышков палатку и потом где-то с минуту сосредоточенно разглядывал намечающуюся дырку на кедах и сживался со странной мыслью. Ближе к концу второго десятка лет его всё-таки догнала эта банальная и всем знакомая теза, что у определённого содержания могут иметься довольно приятные формы, и, следовательно, человек в форме девушки запросто может оказаться интереснее, чем все эти викинги, руны, рыбалки и прочее много раз протёртое на коленках мальчишество. Опаснее, быть может, но и всё-таки интереснее.

На свете есть уйма таких вот интересных вещей, которые могут всосать и перемолоть, как крысу на хлебозаводе, всю твою едва оперившуюся жизнь — выпивка, например, религия, партия-комсомол, ну и те самые, вот это вот всё: подружки, ухаживания, волнующие встречи у фонтанов и поздние провожания до дверей. Как между первой и второй рюмкой — так и от поцелуя до обручальных колечек. Пять минут — и ты уже всем должен доказывать, что больше никогда не будешь вести себя как раньше, проще говоря, быть самим собой. Решаться на что-то такое — это как входить в прохладную воду Щучьего озера, теряя дно под ногами — понятно, что настанет время, когда Виктор туда войдёт, выйдет и повторит это столько, сколько будет нужно. Но это будет всё-таки потом. А сейчас увязни коготок — и всей птичке венец.