90 дней в плену

Гости издалека

В субботу, 13 сентября, уже после отбоя, в стенах СИЗО послышалось какое-то непривычное оживление, которое началось с другого конца коридора, там, где выход на лестницу. Обычно в это время, после 22.00 наступает полная тишина, только примерно раз в час проходит конвойный и смотрит по камерам в глазок, все ли в порядке. А теперь были слышны громкие шаги не одной пары ног, лязг и грохот открывающихся тяжелых железных дверей камер. А еще непривычно вежливые голоса охранников: «Добрый вечер! Можно к вам? Вы не против?» Как будто если бы заключенные были против, то поздние гости, извинившись, что побеспокоили в столь поздний час, ушли бы. Но, с другой стороны, такое вежливое обращение могло говорить только об одном – в тюрьму пожаловали какие-то особенные гости.

Меня аж распирало любопытство, кого это посреди ночи пропустили в изолятор, да еще и с заключенными дают пообщаться. Минут через 40 открылось окошко и в двери моей камеры, куда просунулось улыбающееся во весь рот лицо надсмотрщицы, и прозвучала дежурная фраза: «Добрый вечер! Вы позволите? Тут гости к вам». Ну конечно, пусть заходят, ради такого случая я, так и быть, отложу сон, подумала я и сказала: «Да, проходите». Лязгнул замок, дверь отворилась, и в камеру осторожно вошли двое мужчин среднего возраста, у которых на лбу было написано – иностранцы.

В руках они держали пластиковые папки для бумаг. «Здравствуйте, мы из Европарламента, комиссия по защите прав человека», – отрекомендовался один из них по-русски; второй, судя по всему, все понимал, но по-русски не говорил. Это по нынешним-то временам действительно высокие гости, но я прекрасно понимала, что от их визита мне никакой особой пользы. Работая неоднократно на выборах с наблюдателями ОБСЕ, парламентариями из разных стран, в том числе и из ЕС, я прекрасно знала, что их миссия номинальная, они только наблюдают, а потом все равно в своих отчетах напишут то, что им надо. Тем не менее, я любезно предложила им присаживаться и спросила, что их интересует.

Вначале дежурные вопросы: как давно вы здесь находитесь? Мой точный ответ их даже удивил: 41 день. Оказались бы они на моем месте, то наверно не только дни, часы, а то и минуты считали бы. А кто вы, как здесь оказались? После того как я сказала, что журналист из Донецка, гости очень удивились: «Вы журналист и сидите здесь в тюрьме?» Уж как-то не демократичненько, да? Какая страна, такая и демократия, такие и права человека, такая вот свобода слова. Хотя вслух я им этого, конечно, не сказала. Зачем? Они у себя в отчетах все равно напишут, что все хорошо. «Медицинская помощь? Да, оказывается, иногда. Свидания с родными и передачи? Пока разрешают. Как контролеры относятся? Не бьют», – вот так я отвечала на вопросы.

Хотя, европейские парламентарии и так все понимали, даже условия содержания – камера, питание, распорядок – я уверена, значительно отличаются от стандартов Евросоюза. Пообщавшись минут 15, депутаты ЕС пожали мне руку и, уходя, один из них сказал: «До свидания, желаем оказаться на воле. Что же вам пожелать… держитесь». А я и держусь.

Итак, по словам следователя, на этой неделе, то есть с 15 по 19 сентября, никаких следственных действий не предусматривалось. Зато я надеялась на то, что ко мне наконец-то придет донецкий  адвокат.

Но перед этим, в понедельник утром, было свидание с сыном. Данил рассказал, что якобы вопрос с включением меня в список по обмену практически решен. Вроде как в субботу, 13 сентября замолвили свое слово ключевые люди из ДНР, хотя были и те, кто высказался против. Ну, это и понятно, ведь я действительно не стала работать тогда в правительстве, решив вернуться в журналистику, и поэтому они имели полное право отказаться от моего обмена. В то же время, я не работала и против, даже наоборот, наша газета единственная, где соблюдалась объективность по отношению к происходящему, поэтому очень надеялась на то, что решение будет в мою пользу. Но вот когда?

После обеда появился наконец-то донецкий адвокат. По его мнению, в нынешней ситуации будут ли доказательства моей вины у следствия, прямые или косвенные, или их не будет, оправдательного приговора можно не ждать. Это политическое дело, и в этом я с ним полностью согласна. «В правовом поле перспективы могут быть только на уровне Европейского суда. Процедура такая – сначала после завершения расследования идет слушание в суде первой инстанции, выносится приговор. Потом мы подаем апелляцию и рассматривается дело в Киевском апелляционном суде. Но там обычно быстрее процесс идет. После этого, а там наверняка мы опять проиграем дело, мы подаем на пересмотр приговора в Верховный суд. И вот когда Верховный суд примет решение, то можно подавать жалобу в Европейский суд», – пояснил мне защитник.

«Это сколько же времени может занять?» – спросила я, с ужасом понимая, что процесс растянется на годы. «Ну, все зависит от того, как быстро будет проведено расследование и примет решение суд первой инстанции, – ответил защитник, явно щадя мои нервы. – Ну и еще от политической ситуации. Все может кардинально измениться, никто от этого не застрахован». Из этого я поняла, что если все будет проходить согласно украинского законодательства, то сидеть мне придется долго и на благосклонность Европейского суда можно сильно не рассчитывать.

«Мы пытались говорить с судьями о снисхождении, чтобы изменить меру пресечения, но только они открывают материалы твоего дела, там фигурируют такие формулировки, что они уже не смотрят на то, что нет доказательств по обвинению в тяжком преступлении. Статья же вообще звучит страшно: «участие в террористической группе». Так что дальше уже никто ничего не читает», – рассказал адвокат. Что же касается обмена, то ему по этому поводу ничего не было известно. Да, судя по всему, он вообще этот вариант не рассматривал. И понятно, ему лично от моего обмена никакой выгоды. Как-то так…