90 дней в плену

Допрос, дубль два

В понедельник, 22 сентября, в Киеве резко похолодало, пошел дождь, а у меня из теплых вещей была только прихваченная при задержании флисовая спортивная кофта. При последнем свидании я попросила детей, чтобы они купили и принесли мне куртку, но передачи заключенные получали только вечером, поэтому приходилось мерзнуть и греться чаем или физическими упражнениями.

А после обеда мне сказали собираться на выезд, как я поняла, на очередной допрос к новому следователю. Судя по всему, на этот раз он очень рассчитывал, что встреча пройдет продуктивно. Пройдя в кабинет, я увидела, что видео-камера уже настроена, да и моя защитница тоже была уже на месте. Перед тем как приступить к допросу, мне разрешили пообщаться с адвокатом. Как рассказала Лиля, следователь действительно настроен решительно: «Он сказал, что если ты сегодня не дашь признательные показания, то другого шанса он тебе уже не даст. Надеется, что ты признаешь вину. Что мы будем делать, будешь проводить допрос или уйдешь на ст. 63?»

Ну, желание следователя выдавить из меня признание понятно, тогда уже точно не отвертишься, что я не являюсь членом правительства ДНР, а им этого только и надо. «Проводить допрос будем, мне интересно, что у него на меня есть. Но признавать вину не буду», – ответила я.

Мне действительно было любопытно, насколько подробно они покопались в моей жизни, что интересного нарыли. Перед тем как начался сам процесс допроса, я попыталась шутить со следователем, заодно и еще кое-что разузнать: «Там, среди вещей, которые вы изъяли, есть моя сумка, еще какие-то личные вещи, которых нет в протоколе, и они точно не представляют интерес для следствия. Вам ведь моя дамская сумка вряд ли пригодится, правда? Ну зачем вам она? Да, еще там квитанция на получение вещей через сеть доставки, может, тоже отдадите? Уверена, что мое нижнее белье, платья и туфли, а также футболки сына вам не пригодятся».

В это время Артем как раз проверял видео-камеру: «Ваши речі менi точно не потрiбни, а вам як раз вони нужнi, так, може, поторгуемося?» («Ваши вещи мне точно не нужно, а вам как раз они понадобятся, так, может, поторгуемся?», - перевод). «Я согласна, называйте условия. Вы мне вещи, а я вам тоже что-то взамен. Только одно условие: утром – деньги, вечером – стулья. Договорились?» – пыталась шутить я, пока следователь настраивал аппаратуру. Мы еще посмеялись над этим, после чего Артем включил камеру, и допрос начался.

Ну что я могу сказать. Судя по вопросам, действительно, примерно с середины апреля 2014 года прослушивался мой телефон, отслеживалась моя почта, фиксировались записи на Фейсбуке. Но некоторые вопросы мне больше всех «понравились».

–  Вас поздоровляв хто-небудь по телефону, почте, в соцсетях с призначенням на посаду в ДНР? (Вас поздравлял кто-нибудь по телефону, почте, в соцсетях с назначением на должность в ДНР?)

– Скорее, это были звонки из разряда: не знаем, поздравлять или сочувствовать. Звонков было много, но большинство так называемых поздравлений были с сарказмом.

– А ви кого-небудь просили вас поздоровити? (А вы кого-нибудь просили вас поздравить?)

– Не помню, такого. Да и как вы себе это представляете?

– Ви рвали, акредитацiю журналиста от ДНР?

– Нет, не рвала.

– А вот водiй, їхавший з вами, стверджує, що бачив, як ви рвали акредитацію. (А вот водитель, ехавший с вами, утверждает, что видел, как вы рвали аккредитацию).

–  Ну да, поэтому она (аккредитация) целая и невредимая находится у вас среди изъятых документов.

–  Хіба там є акредитація? Добре, я подивлюсь ще... (Разве там есть аккредитация? Хорошо, я посмотрю еще…)

– Посмотрите, кстати, выданное на имя главного редактора «Муниципальной газеты».

– Ви казали кому небудь, що потрібно пройти акредітацию ДНР, Розповідали, як це робиться, або сами оформлювали? (Ви говорили кому-либо, что необходимо пройти аккредитацию ДНР. Рассказывали, как это делается, или сами оформляли?)

– Возможно, я кому-либо и рассказывала, как оформляется аккредитация, потому что сама журналист, но к этому процессу лично не имела отношения и не могла кому-либо что-то оформлять, потому что работала просто как журналист.

И вот так примерно два часа: вопрос – ответ, в том числе и касающиеся контактов, которые нашли у меня в телефонной книжке и не только.

– Скажить, а секретар Донецької міської ради впливав як небудь на редакцийну політику вашей газети, міг він змусити вас написати ту чи іншу статтю, редактував газету? (Скажите, а секретарь Донецкого городского совета влиял как-нибудь редакционную политику вашей газеты, мог он заставить вас написать ту или иную статью, редактировал газету?)

– Нет, в редакционную политику он не вмешивался, не редактировал тексты и не заказывал статьи. Он мог как секретарь Донецкого горсовета, то есть  представитель учредителя издания, обратить внимание на мероприятие или тему, которая может быть интересна.

Ну да, изучив мою почту, они прекрасно знают, на чей адрес я каждую неделю отправляла копии макета газеты, и это был не секретарь городского совета, а другой чиновник. Но вот его имени следователь не упоминал и всячески старался избегать этого, даже если я пыталась назвать его имя. Интересно почему? Может потому, что наш разговор пишется и фиксируется на видео и все будет отображено в протоколе?

– Добре, а ви проверяли всі статті в «Муниципальной газете»? (Хорошо, а вы проверяли все статьи в «Муниципальной газете?)

– Да, конечно. Я – главный редактор, и в мои обязанности входит редактирование всего номера.

– Тоді подівіться, ви бачили це? (Тогда посмотрите, вы видели это?)