А если это любовь…книга вторая

Глава первая

Знаете, что самое странное в том, чтобы вернуться туда, откуда сбежала?

Не страх. Не стыд. Не тот момент, когда переступаешь порог и понимаешь - ничего не изменилось: те же туи вдоль подъездной дорожки, тот же кованый вензель «М» на воротах, те же свежие цветы на консоли в прихожей, которые Инесса меняет каждое утро, будто от этого зависит мировой порядок.

Нет.

Самое странное - это когда всё выглядит так же, а ощущается по-другому.

Потому что я - другая.

Или нет. Может, я та же самая Алиса Майская, которая стояла на платформе в Зареченске с рюкзаком и мокрыми от слёз глазами. Просто теперь я знаю одну вещь, которая меняет вообще всё.

Мой отец - на моей стороне.

Не на словах. Не в формате «ты моя дочь, веди себя прилично». Нет. Он реально, по-настоящему, впервые в жизни - за меня.

Утро началось как обычно.

Я сидела за длинным столом в столовой, ковыряла вилкой омлет и пыталась не думать о том, что через два часа мне снова идти в эту школу. Солнце било через высокие окна, и пылинки плавали в воздухе, как блёстки в шейкере. Красиво. Бессмысленно. Как половина вещей в этом доме.

Инесса сидела напротив, идеально прямая, в шёлковой блузке цвета пыльной розы, с ниткой жемчуга на шее. Она пила кофе мелкими глотками и листала что-то в телефоне, и всё было почти мирно — почти нормально - пока её взгляд не скользнул по мне и не остановился.

- Алиса, - произнесла она тем самым тоном, который я уже выучила наизусть. Вежливым. Ровным. От которого хочется провалиться сквозь пол, потому что за каждым словом - «ты здесь лишняя». - Я надеюсь, ты понимаешь, что после всего этого... представления... с побегом на поезде... тебе стоит вести себя максимально незаметно. Не привлекать внимания. Дмитрий и так...

Она не договорила.

Потому что в столовую вошёл отец.

Я почувствовала его раньше, чем увидела - по тому, как изменился воздух. Как Инесса чуть выпрямилась, хотя, казалось бы, куда ещё прямее. Как замолчала на полуслове и поднесла чашку к губам - будто и не говорила ничего.

Отец сел во главе стола. Тёмный костюм, белая рубашка, галстук ещё не завязан - висит на шее двумя полосками. Он всегда завязывает его в последний момент, уже в машине. Одна из немногих его привычек, которые я успела узнать и которые делали его... живым. Не плакатом. Не «кандидатом Майским». Просто мужчиной, который не любит галстуки.

Он налил себе кофе, посмотрел на меня - быстро, но я заметила, - потом перевёл взгляд на Инессу.

- Я слышал из коридора, - сказал он спокойно.

Инесса приподняла бровь. Идеальную, конечно. В этом доме всё идеальное, кроме меня.

- Слышал что, дорогой?

- Что ты говорила Алисе. Про «незаметно». Про «представление».

Пауза. Я перестала дышать. Буквально - задержала воздух и забыла выдохнуть, потому что раньше эти разговоры заканчивались одинаково: Инесса говорила, отец молчал, я чувствовала себя чемоданом без ручки.

Но отец поставил чашку на блюдце - аккуратно, без звука - и произнёс:

- Инесса, я скажу это один раз, и мне бы хотелось, чтобы ты запомнила. Алиса - моя дочь. Она живёт в этом доме не потому, что я разрешил, а потому что это её дом. Так же, как твой и Николь. И если кому-то в этой семье нужно вести себя незаметно - то это точно не ей.

Тишина.

Такая густая, что в ней можно было утонуть.

Инесса смотрела на отца, и я впервые увидела, как в её глазах что-то мелькнуло - не обида, не злость, а что-то похожее на растерянность. Как будто ей дали пощёчину, но очень дорогой перчаткой, и она не может решить - оскорбиться или восхититься.

- Дмитрий...

- Я закончил, - он отпил кофе. - Приятного аппетита.

Я уткнулась в свой омлет, чтобы скрыть лицо. Потому что у меня горели щёки и уголки губ дёргались вверх, и если бы Инесса это увидела - она бы решила, что я злорадствую. А я не злорадствовала. Я просто... впервые за долгое время почувствовала, что у меня есть отец.

Отец.

Николь спустилась к завтраку на пятнадцать минут позже - как всегда. Она обожала опаздывать: входить, когда все уже сидят, обводить столовую взглядом, как будто мы - публика, а она - главный приз. Волосы - чёрные, блестящие, уложенные волосок к волоску. Юбка школьной формы подвёрнута на два сантиметра короче, чем положено. Идеальный маникюр. Идеальная улыбка.

Идеально мерзкая.

Она села на своё место, потянулась к тосту, посмотрела на меня - и расплылась в той самой ухмылке. Я знала эту ухмылку. Она означала «я помню, и ты помни».

- Кстати, пап, - протянула она, откусывая тост, - ты в курсе, что в школе до сих пор обсуждают тот день рождения у Давыдова? Ну, где Алиса... - она прыснула в кулак, - господи, я не могу, это было так...

Она не успела закончить.

- Николь, - голос отца прозвучал так, что она подавилась тостом. Буквально. Закашлялась, схватила стакан воды. -Я не знаю, что именно произошло на том дне рождения. Но я знаю, что моя дочь уехала из этого дома на поезде, одна, ночью, потому что её довели. И если ты была частью того, что её довело, - рекомендую тебе очень тщательно выбирать, о чём смеяться за этим столом.

Николь замерла.

Она посмотрела на Инессу - ища поддержки, защиты, привычного «Дмитрий, не драматизируй». Но Инесса сидела с каменным лицом и смотрела в свою чашку.

- Я просто пошутила, - пробормотала Николь.

- Шутки закончились, - сказал отец.

И вернулся к своему кофе.

Я не смотрела на Николь. Не смотрела на Инессу. Я смотрела в окно, где за стеклом покачивались верхушки туй, и чувствовала что-то горячее в груди - не злость, не торжество. Что-то тёплое и незнакомое. Как будто внутри, где всегда было пусто и сквозило, кто-то наконец закрыл окно.

В школу я шла как на войну.

Нет, вру. На войну идут с оружием, а у меня из оружия - только очки без диоптрий и упрямство на генетическом уровне.

Но кое-что всё-таки изменилось.