А у вас не так?

Глава вторая. Макар Васильевич.

Когда Лука ещё был маленьким, лет 12-13, любил он на всё лето уезжать к бабушке с дедушкой в деревню. До города было километров, этак, триста, посему путь был долгий, нелегкий, от того, если уж уехал, то с концами, до самой школы. И это только до районного центра, что поделаешь, конечная, там автобус разворачивался и обратно - в город. У нас всё так: ближе к городу, значит ближе к центру, а там и автобусов больше, они там новее, там и людей больше, и сладостей, игрушек, возможностей. В деревню же ходили автобусы из числа тех, что "ещё походят", продукты привозили в магазин пару раз в неделю, радио брезгливо перешёптывало, будто пережевывало радиоволны с помехами, от асфальта на дороге оставались клочки, как шерсть на бродячей собаке, домики вдоль улицы стояли редко, неровно, скучно и угрюмо для приезжих глаз, эх.
По секрету, я открою тайну. Лука очень любил ездить в эти места, а когда приезжал домой, то с нетерпением считал деньки до следующей поездки на осенних каникулах. Так, от каникул до каникул, он и жил там, и городским парнем его назвать было бы в корне неверно, скорее, рожденным в городе. Он смотрел на это всё иначе, видел все по-другому. Уезжая от городской суеты, он сбегал к деревенской размеренности, неторопливости, спокойствию. И воздух свежее, и снег чище, люди знакомы и приветливы, всё за даром, всё за так. Столбы дыма из печных труб над деревней, стаи ворон, голубей, снегирей и синичек. Всё общее: стада коров и овец, свинарник, речка, футбольное поле, бор, всё общее, и всё твоё. Никто не смотрит на твою одежду, ходи хоть в туфлях, хоть в лаптях, просто будь человеком. Но не тем человеком, который на открытке, фотокарточке или картинке в учебнике, а в широком смысле этого слова. Если не знаешь как это, то, видимо, не узнаешь никогда.
"Вот, на осенние каникулы, как раз-таки, и уехал я погостить. Мама завернула мне с собой бутерброд, два варёных яйца, соль в коробочке из под спичек, пару кусочков хлеба, в газету, вдовесок, термос с горячим травяным чаем со смородиной и листиком мяты, положила это всё в авоську. Которая, как мне казалось, была бездонной. По приезду в район, на автовокзале меня встретил дед, Макар Васильевич. Сухой старичок, жизнью потасканный, приземлённый, повидавший всякого на своём веку, но не потерявший человечности, не утративший любви к жизни, не изживший себя. А когда я звал его, он тут же поворачивался, смотрел на меня, в глазах его было столько доброты человеческой и любви ко мне, такой спокойной, сдержанной, мужской любви. Но когда я смотрел на него за работой или за ездой, когда ему было, попросту, некогда, я видел в его глазах пустоту, они становились холодными и безразличными, в них не было жизни, озорства, да, впрочем, ничего не было. И, даже, в столь маленьком возрасте я понимал, сколько было в его душе боли, шрамов, сколько было на сердце рубцов, насколько тяжело, бывало, давались ему решения, как горестно ему жилось, как глубоко переживания сидели в нём, а самое страшное - как трепетно он это все хранил в сердце.
"Пошла-пошла, но-но, давай же родимая", - крикнул дедушка.
Телега дернулась и рванула вперёд, снег захрустел под копытами Алисы, так дед назвал лошадь, а почему - не знаю. Полозья саней заскрипели, снег полетел с копыт, от животного пошёл пар. Я укрылся, сидел тихо, но крепко держался, не хотелось мне вылететь с саней. Ехали мы в объезд дороги, напрямик, так быстрее было добраться до деревни, да и отведать бабушкиных котлет, которые она уже налепила с утра, хотелось поскорее. Хорошо, что зима только начиналась и было не так холодно, хотя, напротив, снега уже навалило достаточно. К вечеру мы уже были дома.
Может я преувеличиваю, но говорю честно, что любил я это всё, а по приезду любовался и разглядывал каждую мелочь будто бы впервые. А вот и снова предо мной слегка покосившийся забор из штакетника, сгнивший и треснувший, правда, в силу своей старости, стал каким-то темно-серым. Позади него, небольшой полисадник с цветами, которые любила разводить бабушка, на месте оных, теперь лежит куча снега.
"Да, а зима-то нынче что надо, да, внучек? Соскучился по старикам своим? Мы по тебе даже очень", - в широкой улыбке расплылся дед. Я кивнул в ответ, потому что стеснялся всегда и чувствовал себя неловко от этих, как у нас говорят, телячьих нежностей. Дед, не дождавшись толкового ответа, пихнул меня, играючи, в бок.
"Ишь чё, смотри как ожил-то! Внук приехать не успел, а этот его уже колотит, ух, я тебе дам", - бабушка всегда с осторожностью и, я бы сказал, с какой-то излишней настороженностью, реагировала на подобное. Ей казалось, что дед совершенно не рассчитывает силы, не учитывает, что я ещё мал. Хотя мне это очень нравилось, мне казалось, что в этом и выражается наша близость с дедом. Я в этом очень сильно нуждался.
Дом был из елового бруса, построенный ещё отцом деда, коего я не видал, в силу того, что погиб он где-то под Брестом молодым парнем. Жаль его, а вместе с ним ещё 25 миллионов таких же, как и он, что лишены были возможности жить, видеть всё это, строить, любить, творить. Если всех приучили к тому, что был геноцид еврейского народа, то почему никто и никогда не говорит о геноциде советского народа? Русского человека! Честно говоря, тогда я об этом не думал, я ещё не мыслил такими категориями, а рассказы деда о Великих людях того времени слушал очень внимательно, стараясь уловить суть.
На деревянных ставнях красовались резные узоры, синяя краска с годами стала блеклой, потрескалась и отслоилась. Я любил, когда эти оконные врата открыты, в доме становилось намного светлее и уютнее.
Бабушка сказала, что пора заходить, нечего, мол, нос морозить и пошла в дом. Дверь, заскрипев приветливо, пригласила меня войти внутрь, я, заходя, совсем забыл о высоком пороге, споткнулся и еле устоял на ногах, чтобы не упасть. Кухонька была небольшой, в центре её лежал прямоугольный черно-красный ковер с ромбовидными и эллипсообразными рисунками. Комната была полна света, у окна стоял большой стол с расписной пёстрой скатертью. Напротив окна располагалась русская печь, она манила и пугала меня своими размерами, но необходимо отметить, что для русского человека эта печь была не только средством отопления его жилища, но и кроватью, и кормилицей, ведь в ней получалась самая вкусная еда, в том числе, моя любимая уха.
Покушали и легли спать. Подушка перьевая была большая, прохладная, одеяло такое же большое и тяжёлое, а я в этом всём, как маленький рачок в океане - меня не видно, растворился.
После длительного пути и плотного ужина, долгожданных эмоций от встречи, сон пришёл сразу, будто взял меня за руку и отвел к самому Морфею. Я уснул.
Утром я вскочил с первыми петухами, то ли от непривычки, то ли я так и хотел, не помню, но точно помню, что кроме петуха и меня, никто не встал. Я лежал и нежился, мне было тепло и уютно, мысли бежали мурашами в муравейнике - так же много и такие же незначительные, мало-мальские, непонятные, но необходимые. Для полноты утреннего пробуждения необходимые. Я улыбался и ничего мне не надо было, ничего мне не важно было в тот миг, никто не нужен, ни в ком не нуждался, время замедлилось, а может, даже, остановилось. Ну и пожалуйста, я его не тороплю, ведь это было одиночество среди всего родного, а такое одиночество разве может быть грустным? Нет, я наверняка это знаю, поверьте. Неслыханное счастье не бояться тишины и пустоты, от того, что пустота полна, а тишина громка, да так, что и не объяснишь. Ведь и впрямь, важен лишь миг, а остальное уже либо прошлое, либо только будущее. Интересно и сложно.
Я дошёл до кухни, зёв мой прервало осознание того, что, оказывается, я встал позднее всех. Всё уже в доме шевелилось и царила атмосфера праздника, а как же, внук приехал.