Абляция

Абляция

Всё описанное в этой истории является исключительно художественным вымыслом, в котором затрагиваются психологические и социальные темы. Поступки, мысли и убеждения персонажей служат метафорой и не обязательно совпадают с реальными взглядами, ценностями и личной позицией автора.

Абляция

Владимир Пикуш

Октябрьское солнце за стеклом выглядит мёртвым. Пятиметровые стеклянные панели кубического особняка пропускают холодный свет, ложащийся на серый наливной пол плоскими бликами. В гостиной царит абсолютная пустота. Здесь нет плинтусов, нет видимых швов, на гладких поверхностях нет ни одной мелкой вещи. Пространство пахнет новой электроникой, полимерами и той специфической стерильностью, от которой начинает подташнивать.

Клара стоит у окна. Пальцы левой руки монотонно щипают край кардигана, серая шерсть под ногтями давно свалялась в грязные катышки.

Раньше всё было проще. В лаборатории пахло формалином, сухими листьями и старой бумагой. Она могла часами сидеть под люминесцентной лампой, разглядывая через линзу чешуйки на крыльях мёртвых бабочек, или фиксировала стадии развития личинок. Тогда биология казалась ей красивой — пока оставалась маленькой, холодной и запертой в пробирках.

Теперь она занимает самый центр её дома.

В гостиной, в двух метрах от дивана, стоит капсула из матового пластика. Высокотехнологичная колыбель. Изнутри доносится звук, от которого у Клары уже третий день сводит челюсть. Это не плач. Это низкий, ровный, механический гул, похожий на работу сломанного компрессора. Звук бьёт по перепонкам, проникает в кости и заставляет вибрировать зубы. Бетонные стены не поглощают его — они просто отбрасывают этот гул обратно, прямо в черепную коробку.

Клара чувствует, как к горлу подступает тёплая, кислая слюна. Она пытается глубоко вдохнуть, но воздух слишком плотный, насквозь пропитанный запахом младенческого пота и сладковатой присыпки. От этого запаха начинает чесаться кожа на шее.

Йохан входит в гостиную из кухни. Чёрная водолазка из тонкой шерсти, брюки со стрелками. На ткани нет ни одной складки — он сам выглядит как деталь этого интерьера. Он останавливается у пластиковой капсулы, кривит губы и переводит взгляд на Клару. Голос у него плоский, безжизненный, как запись на автоответчике:

— Ты опять торчишь у окна, Клара. Врач ясно сказал, что эта пассивность только усугубляет твоё состояние. Это просто послеродовая депрессия. Тебе нужно пересилить брезгливость. Подойди и возьми его. Физический контакт нормализует гормоны.

Йохан подходит ближе и кладет руку ей на плечо. Ладонь у него сухая и тяжёлая. Кожа Клары под его пальцами мгновенно сжимается, покрываясь мелкими, болезненными пупырышками. Йохан достаёт из кармана телефон, наводит камеру ей прямо в лицо:

— Ну же, подойди к малышу. Возьми его. Мне нужно сделать пару кадров для сайта бюро. Инвесторы должны видеть, что моя архитектура не просто коробки, а пространство для счастливой жизни. Улыбнись.

Клара делает три коротких, деревянных шага вперёд. Опускает руки внутрь пластиковой колыбели. Кожа младенца под её ладонями влажная и пугающе горячая. В подушечки пальцев тут же бьёт резкое, глубокое покалывание, похожее на разряд статического электричества. Желудок судорожно сжимается, выталкивая в рот новую порцию горькой желчи. Она с трудом сглатывает её, удерживая тяжёлое, пахнущее кислым молоком существо как можно дальше от себя.

Телефон в руке Йохана дважды издаёт сухой щелчок. Он опускает аппарат, его губы недовольно сжимаются:

— Твоё лицо выглядит так, будто ты держишь в руках дохлую уличную крысу. В тебе вообще нет материнского инстинкта. Нет мягкости. Фирма тратит огромные деньги на твою реабилитацию, а ты даже не можешь изобразить радость ради приличия.

***

Ночь наступает быстро, превращая панорамные окна в глубокие антрацитовые зеркала. Из детской комнаты доносится крик — короткий, прерывистый, с резким, захлебывающимся звуком в конце каждого вздоха. Этот звук пробивает три слоя звукоизоляции и вонзается прямо в мозг Клары.

Она садится на кровати. Ноги холодные. Соски горят так, будто к ним прижали тлеющие окурки. Боль не утихает ни на секунду, она уходит глубоко под ребра, стягивая мышцы грудной клетки в жесткий, ноющий узел.

Клара идёт по коридору. Бледный, зеленоватый свет скрытой диодной подсветки заливает детскую, придавая белым стенам оттенок операционной.

Она опускается в кресло и вытаскивает маленькое тело из пластиковой капсулы. Младенец моментально реагирует на тепло, его влажный рот судорожно тычется в серую хлопковую ткань её ночной рубашки.

Он хватает ртом левый сосок. Острая, рвущая боль пробивает Клару до самого копчика. Кожа ареолы давно стёрта, покрыта сухими корочками запекшейся лимфы и глубокими радиальными трещинами. Младенец жадно сосёт, плотно приникая к груди.

Клара резко откидывает голову. Затылок с глухим стуком врезается в жёсткую спинку кресла. Она открывает рот в беззвучном крике. Жилы на шее натягиваются, превращаясь в жёсткие струны. Она стискивает зубы, чтобы не разбудить Йохана. Ей не нужны его нотации.